Часть 1
17 мая 2020 г., 13:00
Опушка леса тонула в предрассветном сумраке. Недалеко от стоянки путников журчал ручей, стекающий с предгорья, изредка слышалось фырканье лошадей. Как вдруг тишину и идиллию, с редкими тихими мелодичными переливами лютни, нарушил звучный голос человека:
— Геральт! Гееее-р-а-а-а-льт!
— Ну чего тебе ещё! — ворчливо отозвался ведьмак, неохотно расставаясь с рассветной полудрёмой.
Костер уже давно догорел, лишь мелкие искорки плясали в глубинах тлеющих углей.
— Представляешь, меня посетила муза! Впервые за столь продолжительное время!
— Поздравляю! — буркнул Геральт, попытался отвернуться от поэта на другой бок.
Лютик состроил обиженную гримасу, но Лютик не был бы Лютиком, если бы от него можно было так легко отделаться. Он взял лютню и резко ударил по струнам.
Ведьмак поморщился, окончательно уразумев для себя, что сон ему больше не светит.
Положите бальзама на души Из созвездий и чувств ароматов Силы моря, тепла взяв от суши…
Лютик умолк ненадолго, очевидно задумавшись. Ведьмак широко зевнул, потянувшись встал на ноги. Плотва — бодрая каштановая кобылка, рассёдланная и привязанная к полуразвалившемуся забору, лениво щипала траву. Он подошёл к ней, накинул потник, лошадь нервно всхрапнула, но быстро успокоилась. Покосилась на ведьмака, каким-то укоризненным взглядом. Он не отреагировал, все его мысли были заняты сном. Ему вновь снилась Цири и Йеннифер. Лютик сидел у прогоревшего костра и нервно щипал струны лютни. — Геральт! — М? — Какая рифма может быть к слову «ароматов»? Ведьмак, недолго думая, выдал: — Закатов. Собирайся, Лютик, нас ждёт долгая дорога! Но Лютик и не думал собираться, а взяв аккорд, провёл пальцами по струнам:Положите бальзама на души Из созвездий и чувств ароматов Силы моря, тепла взяв от суши Отблеск рассветов и яркость закатов!
— Славно, Геральт, славно! Как знать, может когда тебе надоест заниматься своим ведьмачеством, я возьму тебя к себе ученики! — ехидно осклабился поэт. Геральт фыркнул, ничего не ответив. Не найдя в ведьмаке оппонента для дебатов, поэт поостыл и как-то поскучнел даже.***
Дорога до Ярвика, деревушки в трех днях езды от Третогора, заняла у них полдня и только потому, что гнедой Пегас — мерин поэта, все время норовил перейти из рыси в шаг. Лютик подгонял его каблуками, но помогало это ненадолго, да и поэт был занят подбором рифмы для новой баллады. Ведьмак злился. Злился на себя, что не настоял, чтобы Лютик остался при дворе короля в Третогоре. Злился на Лютика, что тот не дал ему выспаться, злился на флегматичного мерина Лютика. Поэт же вопреки обыденному, пребывал в состоянии глубокой задумчивости. Геральт не замечал этого, хотя, вернее сказать, не хотел этого замечать. Он был слишком зол.***
В корчме подавали похлёбку со шкварками, хлеб и варёные яйца. Хотели заказать по кружке пива, но ведьмак, понюхав содержимое кружки, отказался. Поэту же достались обе, и так ему оно понравилось, что он заказал ещё. Геральт неодобрительно посматривал на то, как Лютик жадно опрокидывает в себя кружку за кружкой, но ничего не сказал, он был всё ещё зол. После обеда ведьмак засобирался к местному солтысу, узнать подробности о заказе на как его местные называли «урдолака». Лютик же остался сидеть в корчме. Ему не хотелось ничего. Настроение было ниже уровня оксенфуртской канализации. Ему не хотелось признаваться ведьмаку, что испытывает творческий кризис и серьёзный. С ним и раньше это случалось, но сейчас, сейчас все было гораздо хуже, чем когда-либо. Апатия и хандра накатили на него с немыслимой силой и то, что его когда-то радовало, сейчас не имело для него никакого значения. К нему за стол подсел мужчина, немолодой, но ещё не старый, на макушке уже показывалась лысина, на висках серебрилась седина. — Вы ведь, верно, знаменитый бард Лютик? Прежний Лютик, распушился бы фазаном от гордости, быть узнанным, но тот Лютик, что сидел сейчас в дальнем углу захудалой корчмы, склонив голову к столешнице, лишь покачал головой: — Вы ошиблись, уважаемый. — Но-о… как же? Я узнал вас! — Вы ошиблись, — повторил поэт, в его голосе проскользнули стальные нотки. Меньше всего на свете ему хотелось быть сейчас узнанным, уважаемым и незаметным бардом Лютиком. Его угнетало его бессилие, не было настроения ни писать новые баллады, ни петь старые, узнаваемые всеми с первых аккордов, от Голополья до Метинны. На фоне всех этих переживаний, поэта уже довольно давно начала мучить бессонница. Под глазами залегли синяки и вид у него был несчастный и болезненный.***
Солтыс Ярвика сообщил Геральту немногое. С недели три назад стали пропадать люди, «урдолак» нападает преимущественно в сумерках, мертвяков никто не находил, нет, он не убивает жертв, не расчленяет, не высушивает, и нет, не пьёт у них кровь, лишь лишает разума, а через какое-то время умалишённый исчезает, только его и видели. Он познакомил ведьмака со своими племянником, который по словам солтыса, стал жертвой бестии. Геральт почесал затылок. Парень был словно живая кукла, не отвечал на вопросы, пялился в одну точку и нечленораздельно мычал. Ведьмак перебирал в голове весь свой немалый запас знаний, но не мог сказать, что именно это была за тварь. Полуночница? Нет, эта если не убивает сразу, то никак не может воздействовать на разум жертвы. На теле парня не было ни следа укусов, ни ранений, ни ожогов. — Чертовщина какая-то!***
Придя в корчму, где он оставил Лютика, он нашёл его в том же самом месте. Но Геральт был слишком погружен в размышления о заказе, не обратил внимания на странное поведение поэта. Лютик же пребывал в состоянии глубокой прострации., не реагируя на приход друга, ни на что-либо ещё. За пару минут до прихода ведьмака, к нему подсел молодой парнишка, и предложил ему фисштеха. Поэт было возмутился, но пораздумав немного, решил: двум смертям не бывать, а одной не миновать! До тех пор ни разу не принимавший наркотиков бард испытал небывалое блаженство. Все его тревоги разом улетучились, а тело стало лёгким, как перо. Через минуту, Лютик соскочил со скамьи и стал носиться по корчме, как ужаленный шершнем в зад, невнятно бурча себе что-то под нос. Геральт подозрительно наблюдал за другом, но ничего не сказал, да и вряд ли Лютик стал бы прислушиваться к его словам в таком состоянии, он и в нормальном-то редко когда это делал. Когда действие дозы закончилось, Лютик обмяк на скамье напротив друга, как давешний парнишка — племянник солтыса. Тут ведьмак впервые заподозрил неладное, сгреб поэта под подмышки и потащил в комнату, снятую в корчме. Долго наблюдал, как Лютик, закемарив, словно малолетнее дитя, засунув большой палец в рот и свернувшись в клубок, причмокивал и бормотал что-то нечленораздельное.***
Проснулся он рано утром, ещё только светало. Он не был уверен, что солтыс знает о фистехе, но Геральту не давала покоя одна мысль, которую он решил тут же проверить. Когда он выходил из комнаты, Лютик все ещё спал. Вышел из корчмы, подошёл к коновязи, где стояла Плотва. Кобыла сонно приподняла опущенную морду, всхрапнула. Ведьмак погладил кобылку по храпу: -Да Плотвичка, дело здесь неладное. Кобыла постригла ушами и брезгливо встряхнулась. Ведьмак отвязал кобылу и вскочил в седло, направив её к окраине деревни. Было у него предчувствие, было, ещё вчера, когда они с Лютиком проезжали мимо заброшенной винокурни. Стоило проверить ещё тогда, но он был слишком зол и не обратил внимания на предчувствие, а стоило бы, ох, стоило. Оставив кобылу возле старого амбара, тихим кошачьим шагом пробрался к винокурне. Запах гнили, фисштеха и чего тягуще пряного усиливался с каждым шагом. Двери были открыты. Геральт осторожно вынул меч из ножен. Помещение оказалось больше, чем виделось снаружи. На полу, у дальней стены был широкий кровавый след, совсем свежий, кровь ещё не успела свернуться. Доски пола были хоть и прогнившие, но вполне ещё крепкие. Ведьмак подошёл ближе к кровавому следу, ведущему в полуподвальное помещение, и застыл, тошнотворный запах разложения просто-таки валил с ног. Спиной к нему стоял молодой парень невысокого роста. Что именно его выдало ведьмак понять не успел. Парень молниеносным движением обернулся, его лицо с кровавой маской резко приобрело нечеловеческие очертания, на руках появились когти. — Ну здравствуй, «урдолак»! Вампир зашипел и бросился на него, быстро, яростно. Однако схватка закончилась столь же быстро, сколь началась. Вампиру нужно было лишь ускользнуть от ведьмака. Поле, смешно сказать, битвы осталось за ведьмаком. Он прекрасно понимал, что против напившегося крови вампира шансов у него не было. Геральт осмотрел винокурню. Здесь практически ничего не сохранилось, а то, что сохранилось, давно растаскано местными. Прогнившие доски, коробы, винокуры, вероятно, держали в них солод, запах от него ещё оставался. Удивительно было, что такая тварь поселилась так близко к людям, да ещё и в подобном месте. Парнишка, без сомнения — высший вампир, совсем молодой, но тем не менее. Питает страсть к фисштеху или возможно пичкает им своих жертв, с размягчённым сознанием контролировать разум намного проще, а затем заманивает в винокурню, где выпивает без остатка. Помещение было небольшим, но один из закутков был забит телами женщин, мужиков, даже стариков едва ли не до потолка. Вот тебе и три недели! Похоже вампир свирепствовал гораздо дольше или солтыс нарочно умолчал о количестве пропавших без вести. Иссушенные, безжизненные, с застывшими одурманенными наркотиком взглядами, и среди них… на каком-то подобии стола… Геральт поморщился — племянник солтыса, ещё неостывший труп, кровь ещё не успела спечься. Внезапная мысль пробила на пот и мурашки пробежали по спине ведьмака: — Лютик!..***
Поэт все ещё спал, когда ведьмак ворвался в комнату, с выражением ужаса от собственной догадки и воплем: — Люти-и-ик! — Поэт даже не проснулся. Увидев друга в целости, ведьмак немного успокоился и разозлится. Не теряя и минуты направился к солтысу. Завидев приближающегося к его дому ведьмака, солтыс заметно занервничал. Геральт, завидев пятящегося к дверному проёму работодателя, побледнел от гнева: — Говори! — рявкнул он. Солтыс сначала побледнел, затем покраснев, его пробрала нервная икота. — Ми… и… ик… и… сд`арь, ик… ве… дь… ик… мак, я… я… Ведьмак едва не съездил ему по роже, но каким-то чудом удержался. Начертил знак Аксия. Солтыс мгновенно перестал заикаться, но его речь стала заторможённой, а движения -одеревенелыми. Пятиться задом, впрочем, он перестал. — Почему ты не сказал о вампире? Почему не сказал, что он убивает? Зачем было городить эту гнусную ложь? Солтыс, одурманенный знаком, взглянул ведьмаку прямо в глаза и покорно ответил: — Он… угрожал мне. Сказал, что будет лучше, если я буду молчать. Он не убивал. Поначалу. — Когда произошло первое убийство? — В ночь на девятое Иулле. Он сказал, что это вышло случайно. Потом убил снова. — И тогда ты решил нанять ведьмака. — Нет. Я решил нанять вас, милсдарь, когда понял, что жертвой скоро станет мой племянник. Скажите, а он… мёртв? Геральт кивнул. Действие знака исчезло, и солтыс рухнул на колени и зарыдал, по-мужски, без слез. — Ка-а-ак… как я это переживу? — причитал он. Ведьмак не хотел травить душу, но испытывал едкую потребность высказаться и злобно бросил: — Этого не произошло если б ты мне сразу рассказал всю правду. Солтыс замолк и глянул на ведьмака опухшими красными глазами. — Ты — мутант! Что ты можешь знать о чувствах человеческих! Он вырезал бы всю деревню! Я не мог рисковать! Не мог! На душе Геральта стало паскудно. Солтыс всё ещё стоял на коленях, у раскрытых дверей в хату. Ведьмак не мог смотреть на то, как здоровый крепкий мужчина убивается по своему горю. Слова дались ему нелегко, но ведьмак взял волю в кулак, сжал зубы так, что желваки выступили, но все же сказал: -Я возьму половину от суммы за убийство вампира, племянника тебе это не вернёт, но… — он не закончил фразу, развернулся и ушёл не оборачиваясь.***
Вернувшись в корчму, он застал барда за возмутительным занятием: тот взяв на мизинец какой-то порошок втирал его себе в десны. Ведьмак подскочил к поэту и вырвал у него из рук платочек с наркотиком, скомкав, швырнул его в ведро с помоями. — Ты-ы! Какого хера ты делаешь? — рассвирепел ведьмак. — А что? — глупо хихикая, осклабился поэт, — ты же пошёл гоняться за своими чудищами, вот и иди, оста… Геральт не понял, как это произошло, но в следующую секунду заехал барду лихим хуком в челюсть. Тот клацнул зубами, проглотив остаток фразы и душераздирающе застонав, повалился на пол. — Ещё раз увижу, как ты эту дрянь принимаешь, Лютик, пеняй на себя! Он вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Лютик какое-то время ещё лежал на полу. Обида на друга въелась в мозг со страшной силой. Сел, кривясь от боли, осторожно ощупал челюсть, языком проверил зубы. Все было цело. Метод ведьмака приводить в чувство был эффективным, хоть и сомнительным. Он решительно встал и направился к корчмарю. Заказал три кружки пива и сел за вчерашний стол. Пиво было холодным и слегка притупило боль. Он пошарил по карманам и извлёк на свет ещё один платочек с порошком, тем самым, что уносил вдаль все его невзгоды и печали, и сейчас его нисколько не волновало, что за эту дозу он отдал свою лютню, ту самую лютню, подаренную эльфкой из Дол Блатанна.
