Часть 2
20 октября 2020 г., 21:07
Выследить высшего вампира — задача не из лёгких, если не сказать невозможных. Как можно выследить того, кто может обращаться в дым и движется со скоростью ветра?
Геральт решил внимательно осмотреть винокурню, но в итоге не нашёл ни-че-го, похоже со дня короткой схватки ведьмака и вампира, тот больше здесь не объявлялся. Подвальчик, где лежали трупы жертв, был не единственным, но вампир облюбовал только два из них, в одном в повалку, кто как лежали жертвы, в другом небольшие ящики с фистехом, остальные подвалы пустовали. Обосновался он здесь основательно, но, если всё же верить солтысу, почему убивать стал недавно? Кругом сплошные загадки и недосказанности. Ведьмак осмотрел жертв, хотя это мало что ему дало, кроме того, что у некоторых тел из тех, что лежали тут уже довольно продолжительное время, укусов было несколько и отсутствовали следы насилия, а это значит, что солтыс прав и люди сюда приходили «добровольно», причём несколько раз, а кровавые следы были только на самой винокурне, причём все они были относительно свежими, что опять-таки подтверждало слова солтыса.
Выходит, вампир одурманивал жертв первой дозой, «подсаживал» на наркотик, затем сообщал место встречи, где люди получали вторую — третью дозу, взамен на…кровь? Но что или кто заставил его убивать? Ведь не делай он этого, кормиться таким незатейливым образом вампир мог очень и очень долго.
Однажды в Оксенфурте Геральту доводилось выслеживать катакана, что питался припозднившимися забулдыгами; его приманивала кровь, смешанная с алкоголем. Возможно, этому нравилась кровь, насыщенная дофамином и серотонином, вызванным наркотиком? Или все же первоначальная версия была правдива? Одурманенное сознание людей не может отделять плохое от хорошего, жертвы возможно вообще не понимали, что происходит, что из них пьют кровь, лишь бы получить дозу… Но если предположить, что кто-то из жертв во время… процесса очухался и заставил-таки вампира убить? Версия имеет право на существование, однако никак не может помочь в поисках убийцы.
Судя по запасам наркотика вампиру хватило бы на года три «плодотворного сотрудничества» с местными жителями. Геральт поморщился; вампир — существо не глупое, он ни сюда, ни в деревню больше не вернётся, поджидать его бессмысленно. Как вычислить эту тварь мыслей тоже не было. Он мог затаиться, да так, что никакое обоняние не поможет его обнаружить, а мог уйти из этих мест очень, очень далеко. Оставлять все так ему не хотелось, но и выбора у него не было. Геральт облил трупы
и ящики с фистехом маслом и поджёг игни.
Вспыхнуло ярко, охотно; огонь жадно поглощал скверную страничку из истории старой винокурни. Ведьмак стоял неподалёку и смотрел на полыхающее огненное марево, которое живо приковало внимание жителей Ярвика, но смельчаков среди них в свете последних событий, пойти проверить, что ж там такое на старой винокурне стряслось не было.
***
На подбородке и правой скуле поэта багровел, переливаясь яркими пятнами здоровенный синяк. Лютик лежал на кровати, крепко привязанный толстой волосяной верёвкой и старой простынёй. Во рту прижимая язык к нижней челюсти, наподобие трензеля, был деревянный обрубок, привязанный к голове поэта, чтобы тот его не выплюнул и не откусил язык. Бард метался на кровати, плакал, пытался кричать. Волосы взлохматились и сбились в колтун от того, что поэт беспрерывно елозил головой на подушке. На руках, там, где была верёвка, багровели отметины. Геральт сидел рядом на лавке и молча смотрел как мучается его друг, а на душе… Ох и паскудно же было у него на душе! Недоглядел, оставил одного в трудную минуту! Ведьмак отвёл взгляд, потёр укушенное запястье. Лютик, пока он пытался его связать, пару раз съездил ему в грудь, плечо, вцепился в волосы; еле отодрал, а когда бард понял, что силы неравны, ровно цепной пёс — вцепился зубами. И что странно и паршиво, Аксий на поэта не действовал. Геральт вновь посмотрел на Лютика и встретился с его откровенно ненавидящим требовательным взглядом. — Только после того, как тебе стает лучше, — сказал ведьмак и вновь отвернулся. Он не ел уже сутки, в животе то и дело бурчало, но не оставил Лютика одного. Корчмарь, видя такое дело — надо же, добрая душа! — приказал разносчице принести еды в комнату. Запах картошки с зеленью дразнил, но Геральт к ней и не притронулся. Отчасти из-за того, что кусок в горло не лез, отчасти из-за стыда перед Лютиком, но развязать и покормить поэта он не мог, единственная попытка обернулась истерикой и поползновением вновь укусить. Ведьмак откровенно не знал, как помочь другу, всё, что ему оставалось, — это ждать, когда припадки кончаться и другу можно будет хотя бы кляп снять и чтобы напоить. К концу третьего дня, поэту стало лучше. Он уже не брыкался и покорно позволил ведьмаку вытащить кляп. К счастью, основательно подсесть на наркотик Лютик не успел, но вид у поэта был очень красочный. Даже ведьмак после приёма нескольких эликсиров за раз не выглядел так скверно, как выглядел сейчас его друг. Синяки под глазами барда стали черными, обычно уложенные в причудливые кудри волосы сальными патлами разметались по подушке, белки глаз красные, кожа бледная с желтоватым оттенком и вздувшимися венами. Теперь, когда муть в голове Лютика прояснилась, частично вспомнив что он натворил, тихо лежал на кровати и беззвучно плакал. Ведьмак не спешил снимать путы — только слегка ослабил. На пятый день, Лютик наконец пришёл себя. Захрипел, отчего ведьмак тут же вынырнул из бдительной полудрёмы и поймал, хоть и немного мутный, но вполне уже осмысленный взгляд барда. — В… во-о-о-о… д-ы-ы-ы, — еле слышно простонал поэт. Геральт напоил друга и, немного помедлив, развязал верёвки окончательно. Лютик больше не сопротивлялся, лежал спокойно. Его колотила мелкая дрожь. — Встать сможешь? — как можно нейтрально поинтересовался ведьмак. Поэт молча помотал головой и тут же поморщился. Ему было всё ещё плохо, мир вокруг раскачивался и вертелся и сфокусировать взгляд на чем-то одном никак не удавалось, но ему зверски хотелось сходить по нужде. А признаваться в этом Геральту ему было стыдно, но всё же пришлось. Спустя какое-то время, после недалёкого похода, поэт сел на кровать, но снова лечь не отважился. Смятая постель едко пахла потом и мочой. Лютик покраснел, поняв, что все время пока пребывал в беспамятстве, мочился под себя. Он сидел на кровати и обводя мутным взглядом комнату, пока не наткнулся на ведьмака. Видок у того был не ахти: бледный, осунувшийся и с двух-трёхдневной щетиной. Спустя время, когда служанка перестелила постель, а друзья наконец наелись в трапезной до отвала, они снова сидели в комнате. У Лютика по-прежнему была дрожь и жуткая слабость, легче ему стало только под утро. Погода выдалась скверная, моросил мелкий дождь, в комнате было прохладно. Открыв глаза, взгляд поэта сначала сфокусировался на потолке: низкий бревенчатый, засиженный мухами. Бросил взгляд на кровать друга. Ведьмак уже не спал, а сосредоточенно изучал потёртую перевязь с мечом. Лютик сфокусировался на лице друга. Хоть тот и побрился, но был бледнее обычного. Их взгляды встретились, у барда сами по себе навернулись слезы, а Геральт в ответ как-то облегчённо вздохнул и тут поэта прорвало: — Гера-а-льт, я так вин-о-о-ват перед тобой! Про-ост-и-и меня! — в голосе Лютика играли истерические нотки. Ведьмак молчал, угрюмо уставившись себе под ноги; наконец сказал: — Нет, это ты меня прости, Лютик, я должен был раньше заметить, что с тобой что-то не так. Они помолчали. — Лютик, сделай мне одолжение… Поэт со слезами на глазах уставился на ведьмака. — Когда тебе будет плохо, когда я буду рядом, ты мне прямо всё расскажешь, без увиливаний и самобичевания! Поклянись! — Клянусь…***
Вдалеке было слышно ворчание надвигающейся бури, но небо было хмурым, над головами путников висели тёмные, беременные дождём тучи. — Привал, — скомандовал ведьмак, и спрыгнул с лошади, за повод привязал кобылку к осинке. — Оё-оёй, — простонал Лютик, украдкой потирая отсиженный седлом зад, — куда так спешим, Геральт? — Если у тебя есть желание попасть под проливной дождь, то у меня его нет, — буркнул ведьмак. — Почему же сейчас остановились, вот-вот грянет буря! — До ближайшего селения ещё далеко, а лошади устали, здесь в подлеске домик лесника. — Ты уже бывал здесь? Ведьмак не ответил, лишь хмуро, как-то беспокойно время от времени поглядывая на юго-запад. — Сдаётся мне, не зря, — продолжил свой монолог Лютик, — и пять дней скачки лишь подтверждают мою теорию. Уж не в Горс Велен ли ты собрался, а? Геральт? Ведьмак молча шёл по тропке, ведя лошадь за поводу. Лютик, видя, что Геральту сейчас не до трёпа, бросил попытки достучаться до друга. Идти оказалось совсем близко, но хозяина в хате не оказалось, но печь была жарко растоплена. — Вышел куда? — предположил Лютик. Спустя пару минут объявился хозяин. Щуплый маленький мужичонка, с глубоко впавшими глазами. — Здоро́во, сынки! — поприветствовал было хозяин, но разглядев ведьмака, поправился, — Приветствую, мастер-ведьмак! — Приветствую, — поклонился Геральт, — как в лесу? Всё тихо? — Вашими стараниями, мастер, — ухмыльнулся хозяин, — ни эндриаги, ни лешии с тех самых пор не показывались. — С каких таких пор? — поинтересовался Лютик. — С тех, когда на мою милость был послан Геральт из Ривии, — хохотнул мужичок. Лютик мельком взглянул на ведьмака. Тот, украдкой потирая отсиженный зад, растирал пучком травы кобылку. Седла на ней не было. Лютик только сейчас осознал-понял: Его друг-ведьмак весьма угрюм и неразговорчив, но поэт до сих пор помнил момент, когда, очнувшись от наркотика, понял, что ради дозы отдал свою лютню, считай за даром. Горевал сильно, слезы лил, а вечером, ведьмак, зайдя в комнату, растолкал приунывшего было поэта и, вот диво, протянул ему лютню. Его лютню! Вон даже памятная выбоинка на грифе. Счастью в тот момент не было предела!***
Они сидели на террасе: ведьмак точил оселком меч, хозяин-лесник, развалившись в кресле, пыхтел трубкой. Лютик присев на ограде террасы, тихонько перебирал струны, извлекая печальную, но очень красивую мелодию. Долго сидел, глядя вдаль невидящим взором, а затем мельком взглянул на запястья, где всё ещё виднелись струпья от верёвки. Вздрогнул. Поёжился, а после взял сложный аккорд, нежно провёл по струнам пальцами и мелодия лёгкая, немного печальная раскатилась по округе:Положите бальзама на души Из созвездий и чувств, ароматов Силы моря, тепла взяв от суши, Свет рассветов и цвет от закатов. Растворится любое ненастье, Это ценное всё будет с нами, Лишь любовь на земле дарит счастье, Лишь её не опишешь словами. Как бальзам, как лекарство, как радость — Полноты ощущение жизни, Если капелькой сердцу досталось, Позитивными сделает мысли!
