Долг Короля

      – И все равно я не понимаю, зачем? – пробормотала Аниэ. От долгой неподвижности, у нее затекла спина и начинала болеть голова.       Но Торин не отступал.       – Но ты ведь даже показать его никому не сможешь.       Торин молчал. От усердия высунув и прикусив кончик языка.       – Торин!       Он наконец-то посмотрел на Аниэ и улыбнулся.       – Готово.       – Покажешь?       – Ты ведь сказала, что я никому его показать не смогу.       – Но я-то ведь не никто! – почти обиженно протянула гномка, вставая на ноги. На ней не было ничего из одежды. Только отросшие волосы спадали на грудь, немного прикрывая ее.       Невзирая на его протесты, она обошла его и встала за его спиной, смотря на картину, закрепленную на мольберте.       Она была нарисована углем. Штрихи были неровными и неуверенными. В последний раз рисовал Торин далеко в детстве – геометрические узоры Эребора и природу вокруг. И никогда после. И никогда портреты…       Но этот получился удивительно похожим. Может потому что был нарисован с такой любовью, которой Торин ни к кому и ни к чему больше никогда не испытывал. Вся Гора эта и весь народ его был ничем по сравнению с гномкой, что стояла у него за спиной и которую он видел перед глазами на этом портрете.       Он хотел навсегда оставить в памяти этот миг и ее – обнаженную и прекрасную, принадлежащую только ему.       Он знал, что она всегда будет с ним, и он не забудет ее, как забыл свою первую влюбленность, оставив после нее лишь словесное описание. Аниэ всегда будет рядом. Но она будет стариться. А он хотел видеть и помнить ее такой.       С сединой в волосах, мудрой годами, но далеко как не старой.       – Скажи хоть что-нибудь,– тихо проговорил Торин, не оборачиваясь к ней.       – Во всю свою сознательную жизнь, я впервые посмотрела на себя обнаженной в зеркало в тот день, когда выбирала платье для нашей помолвки. Не знаю, зачем я это говорю тебе сейчас…       Он резко повернулся к ней, сидя на табуретке и врезавшись в ее ноги, уронил ее себе на колени.       – Я подумала тогда, что…       – Что?       – Что вполне еще красива, чтобы быть королевой.       Торин усмехнулся.       – Ты и сама не понимаешь, насколько ты красива. Но дело совсем не в этом… – он неопределенно кивнул назад на портрет. – На тебе было простое совсем платье и пол лица без шрама закрыты волосами… тогда, когда ты облила меня ледяной водой… оглядываясь назад, и думая, когда я полюбил тебя, я вспоминаю именно этот миг…       – Это миг, когда ты был обнажен, а не я,– лукаво улыбнулась ему Аниэ.       Торин рассмеялся.       – Ты тогда делала это только ради меня. Ты прекрасно знала, что я не прощу Мию, и хотя и женюсь на ней, никогда не смогу забыть того, что было… Я полюбил тебя потому что ты, не зная меня, меня знала… ну вот теперь я говорю непонятные глупости…       – Так может, хватит говорить? – она прикоснулась губами к его губам, оставляя на них нежный и трепетный поцелуй.       Она всегда его так целовала – без страсти, одной любовью. И он всякий раз вздрагивал, словно впервые. Словно все в его жизни вдруг переворачивалось, и он открывал глаза после долгого сна. И все становилось так светло, ярко и понятно…       И после уже он целовал ее разгорающейся страстью, и она отвечала ему. И шептала его имя.       И имя его для нее было всем миром. А для него ее имя – всей жизнью…        **       Кир постучался в спальню утром. Король не любил просыпаться поздно. Будить его входило в обязанности Киры – рано утром входить в их спальню, а значит видеть Аниэ спящей, могла лишь служанка королевы. Но в то утро, Кира заболела и Кир посмел ослушаться этого распоряжения – что было правилом, но не приказом и вошел в комнату.       – Утро, ваше величество,– проговорил он с порога, все же не решаясь подойти ближе.       – Окно открой,– пытаясь проснуться, сказал Торин. И когда Кир без задней мысли распахнул штору и Торин, открыв глаза, увидел мольберт и прямо за ним своего слугу, он проснулся моментально и резко вскочил на ноги. В первые мгновения даже не находя, что сказать.       Права была Аниэ, когда не понимала зачем?.. Она ведь просила нарисовать ее в одежде, а он отказался… и что теперь…       Ревность и злость захлестнули Торина с головой.       Он надел халат, от переизбытка чувств не попадая рукой в рукав.       Кир, что за долгое время уже успел угадывать настроение своего короля, испуганно отшатнулся назад, но уйти не мог. Король его еще не отпустил… а теперь и не отпустит. Плетей ему выпишет за неисполнение хотя и не приказа, но правила! Надо было вовсе его не будить, или все же послать Киру… ну и что раз больная… не умирающая ведь…       – Ты что здесь делаешь? – прорычал Торин, наконец-то справившись с халатом.       – Кира заболела, я пришел разбудить вас вместо нее,– тихо проговорил Кир, пятясь к двери.       – Вы чего расшумелись? – подала голос Аниэ, садясь в кровати. Она посмотрела на Торина – белого от злости, на Кира – серого от испуга, и на мольберт – коричневый от того, что из дерева. И рассмеялась.       – Кир, ступай, пусть нам подадут завтрак. Киру пошли к Оину – пусть выздоравливает.       Она едва успела договорить, как Кира уже не было в комнате. Ну и что, что король еще не отпустил его, приказы королевы были равносильны его приказам.       Аниэ быстро поднялась на ноги и, подойдя к мольберту, развернула его к Торину. Картины на нем не было.       Торин в удивлении перевел взгляд с мольберта на Аниэ, а потом обратно на мольберт.       – Я убрала ее ночью в шкаф. Я, конечно, не ожидала, что вместо Киры явится Кир, но не хотела, чтобы и Кира видела ее…       – Она ведь и без того помогает тебе мыться и одеваться…– растерянно пробормотал Торин. Злость быстро покинула его, оставляя в полном замешательстве.       – Да, но на картине этой нарисована совсем не я.       – А кто?       Аниэ подошла к нему и обвила его руками за шею.       – Твоя любовь ко мне.