На руинах былого величия

      Волчица приподнялась и сделала несколько неуверенных шагов вперёд, но вновь упала, на сей раз совсем рядом с так и оставшимся сидеть на месте Синчэнем. Тяжёлая голова Минмэй опустилась прямо на колени заклинателя, и тот, совсем ошеломлённый происходящим, только и смог неловко протянуть руку и запустить кончики пальцев в жёсткую шерсть, пробираясь к подшёрстку. — На то и волшебный зверь, сильнее любого из нас, правда ведь? — голос Синчэня чуть дрогнул.       Он склонился ближе, обеими руками обхватывая необъятное, тёплое тело огромного зверя — Минмэй в ответ фыркнула, вновь прикрывая глаза. Синчэнь лишь крепче сжал свои радостные объятия: счастье от мысли, что теперь рядом с ним вновь было живое существо в сознании, совершенно невозможно было выразить иначе. Волчица хоть и деланно недовольно фыркнула, даже было дёрнула головой, чтобы сбросить с себя навязчивую ласку, да всё же поддалась и расслабилась под чужими руками.       Её всё ещё ослабшее после гнилой отравы нутро горело, сильное тело почти не слушалось, с величайшим трудом дозволяя сделать даже пару шагов, а оттого обыкновенно вертлявый и не любящий нежностей характер смягчился. Объятия и поглаживания были в самом деле приятны, и Минмэй подставилась им, расслабленно поворачивая голову и открывая шею пальцам Синчэня. — Ты, наверное, ужасно голодна, правда? — улыбнулся Синчэнь. — Столько раз опорожнить желудок… Конечно же, ты голодна. Если подождёшь ещё немного, то я выйду и поймаю что-нибудь для тебя, хорошо? Мне только нужно решить одну небольшую задачку, и я обязательно принесу тебе поесть.       Зверь оставался по-прежнему безмолвным, даже не двинув головой. Так она дала молчаливое согласие на любое ожидание: голода она совершенно не ощущала сквозь боль и слабость в желудке, а значит, добыча пищи была сейчас не столь уж важна. Позволив человеческому детёнышу заниматься своими делами, Минмэй прикрыла глаза.       Синчэнь же вернулся к бумаге, вместо пера и чернил используя крохотный кусочек древесного угля, подобранного неподалёку от кострища. Учителей каллиграфии рядом не было, да и разве ж ситуация располагала к чрезмерно трепетной аккуратности? Но его почерк всё равно оставался удивительно изящным и ровным. Как можно мельче Синчэнь вывел на бумаге то, что удалось разглядеть на плохо пробитом клейме наконечника стрелы. — Выходит, «солнце», но что же перед ним? Совсем не разобрать… — сам себе под нос пробормотал он.       Один за другим он выводил символы и черты, вырисовывая множество вариантов, ни один из которых не имел никакого смысла. Крохотного куска бумаги, что он взял с собой, уж точно не хватило бы, чтобы выписать все подходящие варианты слов — о какой разгадке может идти речь! И всё равно он продолжал упорно выписывать слово за словом. Если не хватит бумаги, то уголь прекрасно чертил и на камне. Камнем было всё их окружение, новые запасы угля прогорали с каждым новым разведённым костром.       Задумавшись, он отложил свой писчий инструмент и приложил выпачканную руку к своей щеке, оставляя на ней тёмные отпечатки пальцев.       Минмэй повела ухом и чуть приподняла голову, осматривая плоды трудов Сяо Синчэня. Тут же она потянулась мордой к бумаге, и капля влаги с самого кончика её носа упала на тёмные символы, промачивая и размывая. Волчица то ли фыркнула, то ли чихнула, вдохнув слишком глубоко запах горелого от уголька — ещё больше слов размазалось туманом на тонком пергаменте.       Синчэнь лишь тихонько вздохнул, не решаясь ругаться на больного зверя за испорченный результат своих трудов. Растрачивать на то силы не имело никакого смысла, да и каждое из написанных слов не приблизило его к разгадке ни на малую толику. Он ещё раз погладил волчью макушку.       Но на сей раз Минмэй под прикосновениями не успокоилась и не вернулась обратно в полудрёму, вместо этого проявляя странный неуёмный интерес к лежавшим на каменном полу предметам. Обнюхав уголь и бумагу, она потянулась носом к острому наконечнику стрелы, сперва одёрнувшись от слишком хорошо уловимого для чувствительного волчьего нюха запаха крови, но после, уже куда осторожнее, вдохнула вновь. Весь вид её приобрёл невозможно сосредоточенное выражение, в глазах явственно считывалась глубокая, совсем очеловеченная задумчивость. Вид самого оружия не значил для неё совершенно ничего — ежели у людских созданий не было собственных клыков и когтей, то любое из этих орудий становилось достойной заменой; очертания символов, что люди использовали для передачи друг другу информации, несли для неё ещё меньший смысл — зверю куда привычнее было передавать и получать послания запахами.       Запах… именно он показался Минмэй удивительно знакомым. За резкой вонью человеческой крови сложно было разобрать, но чем сосредоточеннее волчица принюхивалась, тем больше осознавала и вспоминала. Это было что-то давнее, настолько, что, кажется, тогда она была лишь несмышлёным щенком, едва научившимся кусать недавно прорезавшимися клыками.       Оно, и впрямь, оно!       Вопреки боли в теле и общей слабости, волчица приподнялась на лапы, вытянула длинную шею, не обращая внимания на удивлённое людское создание, сидевшее рядом. Она дёрнула на себя дорожный мешок, стоявший под боком Сяо Синчэня, и зарылась носом внутрь него: она искала что-то очень важное, что-то, пахнущее точно как острый кусок металла, ранивший второго человеческого детёныша. Руки людей были куда более удобным инструментом для подобных поисков. Минмэй недовольно заурчала, подняла взгляд на внимательно следившего за её действиями Синчэня — неужели так и не понял! Фыркнув, она дёрнула головой в сторону разворошённого мешка. — Что-то ищешь? — тихо переспросил Синчэнь, протягивая руки к наведённому волчицей беспорядку.       Он вовсе и не думал прерывать Минмэй в её поисках или возмущаться подобному странному поведению. В конце концов, пред ним был не обычный пёс, что устроил бы подобный кавардак в силу собственной непоседливости и инстинктивного звериного любопытства. Наверняка уж в действиях умного волшебного зверя был смысл, ведь не зря же она с такой тщательностью обнюхала наконечник стрелы, вовсе не просто так в глазах и всём выражении её морды было столько осмысленной задумчивости. Один за другим он подносил к Минмэй каждый предмет из дорожного мешка от остатков целебных трав в холщовых мешочках до собственной сменной обуви. От большинства предметов она лишь вновь и вновь фыркала, некоторые, особо пахучие, отталкивала от себя подальше, но, наконец, на одном волчица задержала своё внимание.       Мешочек с частью талисмана, отданной Линь Юйцзинем — неужели с ним Минмэй почувствовала связь? Синчэнь осторожно развернул ткань, прикрывавшую полусферу, и взял шершавый камень в руки. На сей раз он совсем не дарил тепла, напротив, обжигая кончики пальцев холодом, словно его только что занесли с уличного мороза. Выходит, за время в пути маятник его душевного равновесия качнулся к противоположному?       Он покрутил в руках обломок талисмана, рассмотрел со всех сторон: — Вот в чём дело! — воскликнул он. — Не «солнце» вовсе! Священный дракон… Шеньлун? Неужто стрела из самого монастыря?       Синчэнь удивлённо заморгал, рассматривая то наконечник, то кусок талисмана. Начертания были совершенно одинаковы, будто клеймо для обоих было сделано едва ли не одной рукой. Но разве было возможно подобное?       Нет, не было совершенно ничего удивительного в том, что в великой обители была собственная кузня для ковки оружия и инструментов более приземлённых, но появление плодов этих трудов в миру…       Разве не говорил наставник Линь, что самолично запечатал входы и выходы?       Мог ли кто-то сломить печать без второй части ключа? Забраться внутрь, разграбить склады с древним оружием и оттуда забрать стрелы с клеймом монастыря? Если мог, то отчего не отреагировала вторая часть ключа, не почувствовал того сам Линь Юйцзинь? Или, быть может, это была одна из тех тайн, о которых наставник решил умолчать?       Не мог ли это быть кто-то из послушников или старших наставников Шеньлун, что, по слухам, разошлись по свету с забвением их обители?       Синчэнь тихо вздохнул, взглянул на вновь успокоившуюся и закрывшую усталые глаза волчицу. Если бы не животный нюх, то сам он, пожалуй, куда дольше пробирался к истине, если бы вообще умудрился её отыскать.       Теперь, определённо, все ответы можно было найти лишь по завершении пути — там, на вершине Шеньлун, где они смогут раскрыть печать и взглянуть на покинутую обитель своими глазами. Синчэнь обернулся через плечо на по-прежнему бессознательного Сун Ланя. Лёгкая улыбка, нежная, тёплая, тут же тронула его губы, но вместе с тем в болезненной печали нахмурились брови и чуть заблестели уголки глаз. Сколь сильно обозлится на него дорогой друг, очнувшись!       Обозлится, безусловно, за несдержанное обещание и потерянное время. Разве не поклялись они друг другу оставить за спиной того, кто станет обузой, ради цели куда более значимой, ради жизней сотен и тысяч пребывавших в благостном неведении горожан! Поклялись, и впрямь справедливо рассудив, что жизнь одного, пусть и самого способного, никогда не будет стоить жизней множества талантливых и бесталанных, богатых и бедных, праведников и негодяев. Синчэнь и сам готов был пожертвовать собственной, да вот только твёрдые убеждения его пошатнулись, когда на месте возможной жертвы оказался не он сам.       Ближайший к сердцу брат — не мог Синчэнь назвать его обузой, не мог ни одной частичкой своей души допустить мысль о том, чтобы пожертвовать им ради хоть сотен, хоть миллионов. Мысль недопустимая и далёкая от праведности, от того, с чем сам Сяо Синчэнь спустился в мир — ради помощи и благодетельности. И всё же мысль эту он принял с удивительным спокойствием, решение его было твёрдо и быстро.       Дальнейший путь — будь то своевременно или уже слишком поздно — он готов был проделать лишь рука об руку с Сун Цзычэнем.       Раны Сун Ланя затягивались медленно, слишком медленно для его молодого сильного тела, но чем больше дней проходило, тем ярче становилась надежда Синчэня. Раз за разом он пунктуально менял перевязь, кипятил в воде, добытой из топлёного снега, полосы ткани и аккуратно развешивал их сушиться неподалёку от костра.       Первые дни, самые опасные, нестабильные для состояния раненого и грозившие обернуться худшим из возможных исходов, Синчэнь мог лишь тревожиться, днями напролёт не отходя дальше пары шагов от Цзычэня.       Позднее, когда состояние его стабилизировалось, Синчэнь, доверив Минмэй охранять их маленькую обитель, решился отправиться вперёд на небольшую разведку. Сама волчица чувствовала себя, кажется, даже лучше, чем до своей «болезни», и давно уже уверенно стояла на лапах, носилась по сугробам и умудрялась прокормить себя, частью добычи даже делясь с Синчэнем.       Ветер и лёгкие снегопады давно унесли и накрыли собой кострище, ставшее местом упокоения для десятков давно мёртвых тел: заклинатель прошёл мимо, отказываясь даже глядеть в ту сторону, дабы не бередить неприятных, тошнотворных воспоминаний о том из прошедших дней, когда вынужден был собственными руками копаться в гнилой плоти мёртвых людей.       Сейчас Синчэнь предпочитал не думать о минувшем, но рука его машинально потянулась к ссадине на щеке, уже почти затянувшейся и едва заметной.       Несколько дней тревожного безделья словно бы заставили всё тело его ослабнуть до той степени, что шагать по глубокому снежному покрову было сложнее прежнего. Останавливаться юный заклинатель даже не думал, прорезая собой глубокие сугробы.       Может, вышло бы на расстоянии менее одного дня пути найти ещё одно убежище, подобное нынешнему, и тогда он смог бы продвинуться немного вперёд даже с раненным и бессознательным Сун Ланем. Срубить подобие саней из древесины близлежащих деревьев не заняло бы много времени, что было куда лучше, чем продолжать сидеть на одном месте и терять драгоценное время.       На сей раз, пробираясь по узким тропкам, скрытым снегом, связать себя крепкой верёвкой было не с кем, и полагаться выходило лишь на самого себя. Но теперь каждый шаг Сяо Синчэня был осторожным и выверенным, словно всё прежнее ребячество, вся его задорная неосмотрительность сгорели в том же костре, в котором пылала гнилая плоть цзянши. Смотрел он лишь сам себе под ноги, продвигаясь вперёд и выше — по винтовой неровной дорожке.       Чем выше в горы, тем чуднее вид. Сяо Синчэнь знал это и из своей бытности в учении Баошань-саньжэнь, а всё же…       Он не мог не затаить дыхания, обернувшись на бескрайний до горизонта простор. Лишь руку протяни и, кажется, коснёшься самих небес. Влага и холод, чем ближе к пику, тем всё сильнее нараставшие, окутывали всё тело, и даже натренированный к подобным условиям заклинатель не мог не поёжиться и не попытаться посильнее укутаться в свою светлую меховую накидку — как и не мог не подумать в очередной раз о том, не зря ли он взял лишнее одеяние себе и не стоило ли оставить его в качестве дополнительного одеяла для Сун Ланя.       Вопреки всем препятствиям на давно позабытой горной дорожке, забрался выше он весьма быстро, и, если присмотреться, напрягая взор, за густым туманом опутавших вершину облаков можно было разглядеть цель всего их пути — всего лишь очертания одной из башен за высокими стенами, но то мог быть лишь сам храм Шеньлун! Отвернувшись от созерцания бескрайних до горизонта земель, Сяо Синчэнь застыл вновь, поражённый.       То, сколь близка оказалась обитель Шеньлун, разве не смехотворно!       Территории те были необъятны для глаза, большей частью закрытые от взора. Но если постараться, то уже к грядущей ночи можно было успеть перебраться на внутренние территории древней обители, а там укрыться в любом из зданий, то было бы куда безопаснее, теплее и надёжнее, чем их нынешняя крохотная пещера. Оставалось только отыскать вход, которым могли послужить лишь главные ворота, но что если они были с противоположной стороны? Тогда путь до них занял бы ещё немалое время, и не было вовсе никаких гарантий, что на дороге этой встретится хоть что-то, походящее на убежище, столь необходимое, когда Цзычэнь ещё не пришёл в себя и не мог держаться на ногах.       Насколько велика была занятая монастырём территория, Синчэню было неведомо. Он имел лишь общие представления о том, что комплекс множества зданий, жилых, церемониальных и хозяйственных, территорий для посевов и тренировочных площадок, глубоких пещер и хладных горных озёр, раскинулся на несколько пиков, низин и обширных плато. Не мог быть путь внутрь столь прост и очевиден, но очертания одной единственной башни и впрямь манили ближе к себе, подбивали хотя бы на попытку пробраться внутрь. Хотя бы одним глазком взглянуть, ведь, быть может, удача не была бы столь насмешлива на сей раз, везение, наконец, повернулось бы лицом, и вход оказался бы поблизости.       Сяо Синчэнь решительно зашагал вперёд.       То, что было видно издалека, вблизи скрылось от взора. Как ни силься, как ни запрокидывай голову вверх, а разглядеть столь приметную прежде башню не выходило, и взгляд упирался лишь на высокую крепостную стену серого камня, а сразу же над ней — лишь крохотный кусочек неба.       Солнце давно прошло свой зенит, а значит, вскоре должно было начать темнеть. Синчэнь окинул взглядом стену в обе стороны, насколько хватало зоркости его глаз, но всё обозримое выглядело, как непрерывная и ничем не перемежающаяся поверхность из каменного кирпича. Он тихо вздохнул, смахнул пальцами налипший на ресницы иней. Не оставалось ничего иного, кроме как вернуться назад, туда, где его ждали. Наверняка уже забеспокоилась Минмэй, но определённо точно осталась подле Сун Ланя. Следовало вернуться загодя, покуда солнечный свет ещё не исчез, и все вечерние хлопоты успеть закончить до заката.       Синчэнь ещё раз поглядел вверх, но в тот же миг взгляд его совершенно остекленел. Тонкая ладонь потянулась к рукояти клинка, покоившегося за спиной. — Кто вы? — громогласно вопросил он, отбросив излишне формальную вежливость.       Природное безмолвие, нарушаемое лишь свистом редких порывов ветра, тут же разорвалось шуршанием ткани и лязгом стали. Прежде совершенно бесшумный, будучи рассекреченным, неизвестный противник прекратил пытаться оставаться незамеченным: — Уходите, покуда не поплатились жизнями.       Синчэнь всё ещё не решался ни вынуть меча из ножен, ни обернуться. Любое резкое движение стало бы сигналом к битве, а в пылу её вряд ли можно было бы закончить всё разговором. — Кто вы? — повторил он свой вопрос. — Тот, кто не даст посланникам предателя пробраться внутрь, — отозвался неизвестный. — Глупые дети не ведают, куда влезли. Разве ж мало было раны твоего товарища? Неужто вы готовы полечь здесь вдвоём ради искупления чужих ошибок, совершённых за многие столетия до вашего рождения?       Скрипнула тетива. Сомнений не оставалось — это был тот же заклинатель цзянши, что напал на них несколькими днями ранее. Тот, кто использовал оружие ковки самого Шеньлуна, в сказанном лишь укреплял связь его с бессмертной обителью. Отчего же тогда он заговорил о предательстве? Кем мог быть он сам, как был связан с Шеньлуном и главой Линь? — Разве я не могу узнать хотя бы имени того, кто столь бесцеремонно угрожает двум заклинателям, лишь желавшим привести всё к миру? — О мире и речи быть не может! Как можно сговориться о мире с предателем сотен собственных вернейших последователей? С тем, кто послал на гибель великое множество народа, внимавшего каждому его слову? — Так что же, вы вынуждаете меня поверить слову против слова? Отчего же ваши должны стать более убедительными, чем слова «предателя»? Неужели не будет истории более убедительной, чтобы я мог поверить вам, а не наставнику Линь? — Не смей упоминать при мне его имя, — сквозь зубы процедил он. — Я и так дал вам шанс одуматься и развернуться обратно, прихватив с собой волшебного зверя, так к чему упорствовать?       Его собеседник вздрогнул, Синчэнь явственно почувствовал это собственным затылком. Незнакомец содрогнулся от отвращения и неприязни к прозвучавшему имени, руки его туже натянули тетиву лука, гибкая древесина скрипнула.       Едва лишь Синчэнь двинулся, попытался развернуться, как незнакомец отпрыгнул от него на расстояние, на котором Шуанхуа ни за что не достиг бы своей цели, а вот стрела, выпущенная с натянутой тетивы, могла бы вонзиться в любую часть его тела. Он выставил клинок пред собой, занимая защитную позицию, но если перед ним стоял сейчас один из древних бессмертных Шеньлуна, то что была сила юноши против его, как не совершенно бессмысленные попытки к сопротивлению.       Голову незнакомца покрывал глубокий капюшон, прикрывший тенью все черты верхней половины его лица, нижнюю же закрывала чёрная ткань маски. Руки, обтянутые кожей перчаток, крепко держали лук, с виду совершенно обыкновенный и непримечательный, больше похожий на тренировочное оружие для обыкновенных рекрутов мелкой армии, но если оно могло выдержать силу рук бессмертного, то суть его была куда ярче, чем вид. — Считай это моим последним предупреждением, дитя. Если нам доведётся встретиться вновь, то пощады более не будет.       Свистнула тетива, отправляя стрелу в невероятной скорости полёт.       Минмэй, послушно дежурившая неподалёку от бессознательного человеческого детёныша, немного заскучала от простого созерцания каменных стен грота и белого снежного полотна снаружи. Сильные лапы требовали разминки, нюх жаждал поймать след чего-нибудь занимательного. Ведь не случится ничего страшного, если она совсем недалеко отойдёт от унылого убежища? Любое создание, посмевшее попытаться пробраться внутрь, она заметила бы непременно, а сам раненый пока не выдавал никаких попыток подняться на ноги, так к чему было так пристально следить за ним?       Дабы убедиться в своих мыслях, она подошла ближе к лежанке человека, обнюхала укрывавшие его накидки, пробираясь сквозь едкие запахи масел растений и угасавшие в отдалении ароматы дикого зверья, ставшего материалом для меховой окантовки одежд. Влажный нос волчицы ткнулся в прохладную щёку человека. Минмэй фыркнула, обдавая дыханием его кожу, лапой осторожно толкнула детёныша в бок — тот ожидаемо не отреагировал.       Убедившись в собственной правоте, она хотела было направиться к выходу, но человек двинулся, сам, без посторонней помощи, чего не делал уже многие дни. Волчица заурчала, припала на передние лапы, подалась вперёд и пихнула человеческого детёныша мордой в затылок, и тот зашевелился ещё более активно, но всё никак не желал открывать глаз. Минмэй прищурилась, зубами взялась за воротник одежд на затылке раненого, потянула на себя, дабы тот перевернулся на спину. Кажется, второй человеческий детёныш намеренно оставил его лежать на боку, потому, если сейчас ничего не вышло бы, следовало бы вернуть всё в прежнее положение. Она облизнула лицо человека, тихо заскулила и ткнулась холодным носом в его щёку.       Сун Лань приоткрыл глаза.