На руинах былого величия

      Свистнула тетива, отправляя стрелу в невероятной скорости полёт.       Синчэнь вмиг развернулся, едва ли надеясь успеть увернуться от выстрела. Этот заклинатель уже явственно продемонстрировал им свою силу, и прикончить юного даочжана одним метким попаданием не составило бы для него никакого труда. Синчэнь спиной прочувствовал, как тонкий, острый наконечник прорезал воздух, как дребезжало древко, но, развернувшись, не получил ожидаемого удара. Стрела просвистела над его головой, ввысь, со столь поразительной скоростью, что Синчэнь с трудом мог уследить за её полётом.       Стрела поднялась выше каменной стены, почти перелетев её, но тут же оттолкнулась от невидимого препятствия и упала в снег. Гулким эхом содрогнулась духовная преграда, дополнявшая и продолжавшая высокую стену. — Лишь такой человек, как Линь Юйцзинь мог отправить двух юнцов на убой ради своих эгоистичных чаяний. Старик, кажется, окончательно свихнулся, — фыркнул незнакомец.       В голосе его более не слышалось прежней яростной злобы, вместо этого в нём звучал суровый холод.       Рука Синчэня на рукояти меча расслабилась. Слова незнакомца резанули по сердцу, но уверенно отрицать их правдивости он не мог: наставник Линь определённо недоговаривал о многом.       Заклинатель в чёрном чуть склонил голову, будто оценивая его решимость. — Значит, ты не станешь отступать? — спросил он наконец. — Я не могу, — твёрдо ответил Синчэнь. — Если вы говорите правду, то я хочу услышать её полностью. А если лжёте — зачем тратить время на пустые угрозы?       Тихий смешок отразился эхом от скал и каменной стены. Незнакомец опустил лук. — Наивный мальчишка. Искусно пересказанная с недомолвками правда ничем не лучше откровенной лжи. — Так расскажите её полностью! — Синчэнь порывисто шагнул вперёд, тут же одёргивая себя. — Кто вы на самом деле? — Ты не понимаешь... — голос незнакомца стал совсем тихим, будто бы болезненным. — Это место столь хорошо защищено не для того, чтобы предостеречь пытающихся проникнуть извне! Оно держит в клетке тех, кто остался внутри. Обитель Шеньлун — их храм, их родина, их тюрьма и могила, и всё это лишь по вине…       Он не произнёс имени, вместо того замолкая на пару мгновений, чтобы дать самому себе время вновь натянуть на себя маску безэмоциональности. — По вине эгоистичных чаяний одного человека, не нашедшего в себе сил искать другой выход. Подойди, дитя, и дай мне руку, — слова его не были просьбой, прозвучали, как приказ.       Заклинатель протянул ладонь, закрытую чёрной кожей перчатки. Синчэнь дрогнул, не решаясь шагнуть навстречу. — Я не наврежу тебе, — незнакомец с силой отбросил лук, бывший его единственным оружием, в сторону. Тот тут же исчез под снегом. — Я лишь хочу показать.       Синчэнь нерешительно вытянул руку, и пальцы его тут же сдавила нечеловечески сильная хватка. Хоть и рука незнакомца была закрыта перчаткой, но ощущалась удивительно горячей и полной жизни.       Под капюшоном, закрывавшим его голову, едва ли можно было что-то разглядеть, но на мгновение Синчэню почудилось, будто в тени сверкнули глаза — ледяные, почти белые — и всё вокруг тут же погрузилось во тьму.       Но лишь на мгновение. — А-Янь, не балуйся!       Синчэнь глядел на мир чужими глазами. Воспоминания незнакомца? Или же это был кто-то иной?       Перед ним стоял человек: высокий, широкоплечий, статный. В его манере держаться было что-то знакомое, да и голос его был похож на… — Наставник Линь строг как никогда! — задорно произнёс носитель воспоминаний.       Звучал он в точности, как скрывавший своё лицо заклинатель, а значит, показывал сейчас своё собственное прошлое. Перед ним, определённо, был Линь Юйцзинь — ещё молодой муж в самом пышном расцвете сил. Хоть и силился он звучать строго, да только в наказе не баловаться всё равно слышалось заботливое тепло.       А-Янь, пусть и озорно отшутился в ответ, лук всё же опустил, убрал в колчан стрелу и шустро смял лист бумаги с оскорбительными словцами, который норовил пригвоздить выстрелом к резному украшению на самой вершине крыши пагоды. И гадать не приходилось, что лишь шутки ради, чтобы наставники и самые старшие из учеников ворчали, а младшие посмеялись над удачной шалостью и восхитились талантом А-Яня. — Как прикажет дорогой брат, — убрав оружие, он поклонился.       Брат… Значит, А-Янь не был одним из учеников. Младший наставник не стал бы баловаться подобным образом, уж наверняка, какой учитель будет показывать такой пример? Синчэнь не понимал, кем же являлся этот человек в стенах обители. Он мог быть приглашённым гостем, давним другом старшего наставника, но ни один из этих вариантов пока не казался правдивым. — Нужна будет твоя помощь, — чуть серьёзнее произнёс Линь Юйцзинь. — Снова дела с нашим водным чудищем? — А-Янь тут же убрал оружие, подошёл ближе. — Всё так, — кивнул наставник в ответ. — А тварь оказалась куда сильнее своих собратьев? — смешливо фыркнул А-Янь, и колоколец на его поясе весело брякнул. — Хуже. Двое раненных сейчас в лекарских павильонах, уже очнулись и могут говорить.       А-Янь внимательно всматривался в лицо наставника. Линь Юйцзинь хмурился — в точности также, как по сей день. Складка меж его бровей не была так глубока, вокруг глаз не залегли приметные морщины, а тёмные волосы не прорезала седина. Он был напряжён, но изо всех сил старался не выказывать своего чрезмерного беспокойства — А-Янь знал его слишком хорошо, чувствовал, видел в его холодной серьёзности волнение от неизвестности и непредвиденной опасности. — Хочешь, чтобы я сходил к ним вместе с тобой? — спокойнее, уже без усмешки и заботливо спросил он. — Всё так, — повторил наставник.       Кажется, это были времена начала многолетней борьбы с водным покровителем. Тогда никто не подозревал об истинных силах того, с кем столкнулись, но божество уже давало знать о своём недовольстве. Первые раненные, первые вопросы.       Линь Юйцзинь шагнул по одной из насыпных тропинок в сторону лекарских павильонов. Звякнул колоколец, прикреплённый к рукояти его меча — в точности как тот, что висел на поясе у А-Яня.       Перед глазами Синчэня вновь потемнело. Носитель воспоминаний желал показать что-то ещё.       А-Янь сидел на берегу озерца, глядя на спокойную, недвижимую водную гладь. Плюх! — плоский камушек запрыгал по поверхности воды, доходя едва ли не до середины озера, и лишь после опускаясь на дно.       Он поднял взгляд, посмотрел в сторону — там кристальная горная вода окрасилась алым. Кровь. На берегу чуть поодаль лекари перевязывали раны пострадавшим заклинателям, те, кто мог двигать руками и находились в сознании, помогали себе сами. Синчэнь чувствовал, как дрожат руки носителя воспоминаний, как крепкая хватка болезненного волнения сдавливала его нутро.       Битва была долгой и изнурительной, но не первой принёсшей потери. Это было видно по тому, как себя вели все воины, обречённо, но обыденно справлявшиеся с последствиями, чувствовалось по тому, как ощущал себя А-Янь. — Лэй Янь! — кто-то окликнул его.       Он обернулся: за спиной стоял Линь Юйцзинь. Отчего-то наставник больше не звал его ласково. Быть может, от напряжения битвы, может, не желая делать этого прилюдно. А может, в тот момент меж ними уже зародилось первое противоречие.       Но воспоминание тут же подёрнулось тьмой, будто всё дальнейшее Лэй Янь не считал важным.       Следующим, что увидел Синчэнь чужими глазами, были внутренние покои наставника Линь. Сам наставник сидел над раскрытой книгой для записей, держался за голову, словно в отчаянии, закрыв лицо ладонями. Записи в книге были мелкими, в несколько рядов, но разглядеть их не выходило — видно было лишь свежее пятно чернил в самом низу страницы.       Лэй Янь сидел напротив, что каменная статуя, сложив строго руки на коленях. — Разве этого недостаточно, чтобы прекратить? — отчеканил он, глядя поверх сидящего напротив.       Линь Юйцзинь молчал, не поднимая глаз. — Скольких человек уже пришлось… списать со счетов? — эмоции брали верх, и Лэй Янь склонился чуть ближе, и колоколец на его поясе яростно звякнул в такт словам.       Теперь Синчэнь ясно мог разглядеть записи на страницах книги: имена. Раненые, покалеченные и… мёртвые. — А ты их вносишь в книжечку, словно выброшенные мешки испорченного риса! — Погибнут люди, — едва слышно отозвался наставник. — И так гибнут люди! Твои собратья! — не сдержавшись, Лэй Янь повысил голос.       Он приподнялся на коленях, подаваясь снова вперёд, словно вот-вот схватит наставника за грудки и встряхнёт, вынуждая посмотреть глаза в глаза, но тут же сел обратно. — В нас верят, А-Янь, — всё также тихо ответил владыка Шеньлун. — Столетиями до того ни один из твоих предшественников никогда не внемлил просьбам смертных, даже куда более простым. Твои предки помогали лишь со зловредными и чуждыми естественному ходу вещей явлениями, но ни один, никогда, ни за что не поднимал меча на саму суть природы! Мне ли не знать! — голос его задрожал, дыхание перехватило. — Оставь это. Ещё не поздно. — Если даже я смогу убедить Чэнь Луна увести своих людей и оставить безумные чаяния, то через какое-то время люди забудут. Они придут снова, и снова погибнут, и так будет… — Будет всегда, — перебил его Лэй Янь. — Как было столетиями до того, и такова судьба рода людского с их тягой подчинять и захватывать всё, что не должно было принадлежать им. Глупцы умирают за глупые идеи, но разве ты — глупец?       Наконец, Линь Юйцзинь поднял голову, встречаясь взглядом с ругавшим его А-Янем. — Глупец, который не может лицезреть гибели слабых.       Лэй Янь поджал губы, не находя, что ответить. Юйцзинь мягкосердечный, добрый, не такой, как те, что были до него. Его волновали судьбы каждой живой человеческой души, когда прежние думали лишь о духовном росте своём и собратьев в узком кругу закрытой от мира обители. Горячая, славная душа.       Синчэнь явственно чувствовал то же, что и носитель воспоминаний — он не просто помнил, а знал каждого из предшественников Линь Юйцзиня. Застал ли он лично, будучи столь же древней сущностью, что сама гора, на которой стояла обитель, или иным образом смог заглянуть в прошлое лично, не было ясно. — Мы оба знаем, чем это закончится, — куда как мягче произнёс Лэй Янь. — Всё так, А-Янь.       Вновь картины прошлого сменили друг друга.       Теперь Синчэнь чужими глазами видел перед собой распахнутые ворота, за которыми пышный зелёный пейзаж прерывался снежным простором. Кажется, внутри обители законы природы были иными, с нескончаемым тёплым летом посреди вечно холодной вершины. Лэй Янь глядел вперёд, носками обуви ступив в снег, но не выходя.       Лэй Янь чувствовал, что стоит на границе этих двух миров. Он медлил, будто ждал чего-то — или кого-то. За спиной его было поразительно тихо, словно жизнь в обители остановилась. Не сновали привычно младшие ученики, со стороны тренировочных площадок не слышалось звона клинков.       Хлёсткий ветер покачивал висящий на поясе колоколец, вынуждая его звякать истерично и неприятно слуху, и Лэй Янь сжал его в ладони, заставив умолкнуть.       Трудно было сказать, сколь долго он простоял на месте, всматриваясь вдаль. Как потерял чувство времени носитель, так не ощущал прошедших часов и Сяо Синчэнь. Вплоть до сумерек.       Лишь тогда явил себя Линь Юйцзинь. Усталый, измученный. Сочувственная боль кольнула сердце Лэй Яня, но вслух он лишь холодно бросил: — И что же? — Как и было сказано ранее, А-Янь. Нужно закрывать врата — они уже готовы.       Наконец, Лэй Янь обернулся. За спиной его столь же недвижимо стояли все адепты, выстроившись в ровные шеренги. Во главе стояли старшие наставники, за ними идеальными линиями следовали по старшинству их ученики. — И всё же ты — беспросветный глупец, — едва слышно прошептал Лэй Янь. — Пусть будет так, — услышал он в ответ.       Линь Юйцзинь снял со спины свой меч и протянул его А-Яню. Тот взял его в руку, и чужой клинок столь естественно лёг в ладонь, будто бы был прямым продолжением его руки. Он засмотрелся на искусную резьбу рукояти, на узоры золота, украшавшие ножны. — Прости, — проговорил Линь Юйцзинь.       Лэй Янь нахмурился, фыркнул, снимая с рукояти меча колоколец, подошёл ближе, и сомкнул свою ладонь на руке Юйцзиня. — Не думай, что я прощу тебя только благодаря словам. Надеюсь, оно того стоило.       Линь Юйцзинь беспомощно, виновато улыбнулся. А-Янь отпустил его руку, оставляя в ней крохотный серебряный колокольчик. Наставник лишь на мгновение взглянул на него, сжал накрепко и тут же отвернулся, пряча лицо от пристального взгляда А-Яня. — Уверен, что не пойдёшь со мной? — С тобой? Никогда больше, — фыркнул Лэй Янь, ответно разворачиваясь спиной. — Закрывай.       Он сжал пальцы, только что касавшиеся чужой руки, в кулак, будто бы силясь сохранить частичку тепла, что те успели ухватить с чужой кожи.       Синчэнь чувствовал то противоречие, что терзало сердце А-Яня — он ненавидел, горел в презрении к решению Линь Юйцзиня и его натуре, но в то же время иная часть его тянулась пойти следом. Чудовищным усилием воли Лэй Янь не бросился на Юйцзиня с кулаками, не выбить из него всю дурь и силой вынудить отказаться от своих идиотских убеждений. С тем же усилием он не побежал следом, чтобы вместе отправиться в этот самоубийственный бой.       За спиной грузно зашевелились каменные створки ворот, мучительно медленно закрываясь. Лэй Янь смотрел на стройные ряды заклинателей, скрестивших руки на груди в жесте чести к владыке Шеньлун — и таковыми должны были быть его проводы в последний путь.       Синчэнь пошатнулся, от внезапного возвращения в реальность едва не упав, но рука Лэй Яня всё ещё крепко держала его запястье, не позволяя сдвинуться и на шаг. Лишь убедившись, что юноша твёрдо стоит на ногах, его отпустили. — Вы ведь… не человек? — спросил Синчэнь. — Верно, дитя. Не человек. — Вы ведь думали, что Линь Юйцзинь погиб, но он… жив и по сей день. Отчего так? Что случилось? И кто вы, в конце концов, такой?       Лэй Янь шумно вздохнул. Он понимал, что показанные воспоминания не объяснят всего, и некоторые вещи всё же придётся проговорить вслух. — Я был рождён ещё во времена, когда вершина эта едва ли разошлась с небом, в жаре огня первых войн. Тогда не появилась душа моя, но зародилась форма в руках великого мастера, чтобы перейти в руки великого воина. — Клинок? — перебил его Синчэнь.       Он ранее читал о мечах, способных обрести душу и даже телесную форму, но это всегда казалось не более, чем красивой легендой о долгом самосовершенствовании. Веками передававшийся из рук в руки великих воинов клинок напитывался их мощью, вбирал в себя их души, и вместе с тем сам становился одушевлённым — только много ли таковых клинков, удачно попадавших от одного величайшего к другому, не затерявшихся в глубинах веков и не разрушенных в очередной яростной битве? — Именно. Я был выкован не просто из металла, но из клятв и бесконечных усердий. Моё лезвие помнит жар кузни, помнит первого убитого врага, помнит каждого, кто держал рукоять в яростной битве. Я был в руках того, кто заложил первый камень этой обители, а после с каждым новым владыкой я становился сильнее. И однажды смог осознавать себя — это прозвали тонкой связью хозяина с оружием, будто бы само лезвие клинка говорит напрямую с душой воина, но я и вправду уже умел говорить. Был примитивной, но всё же живой, душой — и так до того дня, когда я обнаружил себя в новом, в этом теле. Полноценно мыслящим, полноценно говорящим — таковым я застал Линь Юйцзиня.       История этого места куда дольше, чем жизнь одного Юйцзиня, и пусть я не помню каждой детали прошедших веков, я слышу отголоски. Не совсем воспоминания, а… знания. Я знаю о прошлом, знаю каждого из прежних настоятелей, и ни один из них никогда не был так участлив и жалостлив к мирским бедам. Юйцзинь был совсем другим, добросердечным, участливым. Это свойство души его всегда умиляло меня, лишь с ним я познал это чувство впервые.       В конце всего именно он обрёк своих собратьев на мучительную гибель.       Я ясно помню тот день, когда к воротам Шеньлуна явился Чэнь Лун со всей процессией воинов и носильщиков. Они предлагали бесчисленное количество даров, золото и ткани, нефритовые украшения, лучшее из лучшего, чтобы хозяева великой обители помогли им с буйным водным духом. Юйцзинь был человеком, верным традиции, и никому не позволял войти внутрь, однако настойчивость купца была поистине поразительной. Неделю к ряду он, и без того усталый и истощённый после долгого трудного пути, оставался под стенами нашего дома. Он просил хотя бы о краткой аудиенции, и в конечном счёте получил её. Линь Юйцзинь выказал уважение его стойкости и целеустремлённости.       А дальнейшее, кажется, ты и так знаешь. Юйцзинь не взял и монеты из предложенных даров, согласился помочь, отчего-то решив, что многие поколения его предков ошибались в своём выборе отдалиться от мирских дел. С того дня сильнейшие умирали за то, чтобы ничтожные бездарности выстроили свою процветающую жизнь там, где сама природа тому противилась.       Водный дух оказался не рядовой тварью, а настоящим божеством. И сильнейшему из смертных с таковым не совладать, даже достигшему бессмертия человеку не свергнуть бога, но истинная природа противника открылась для Юйцзиня слишком поздно. Хоть я и противился каждому его решению, но не мог… я не мог не содействовать ему. Я не доверял его действиям, но верил ему, даже в конце всего, в момент, когда он решился на последний из возможных вариантов решения. Наставник ушёл, чтобы договориться с великим драконом, отдать душу ради того, чтобы успокоить его буйство. Я остался в обители дожидаться той руки, к которой перейдёт нелёгкая ноша настоятеля, и к тому человеку я должен был бы примкнуть — такова моя природа.       Ты можешь помыслить, будто бы я был взбешён той мыслью, что очередная величайшая душа достанется не мне, не станет подпиткой моих собственных сил и не поможет в моём самосовершенствовании, но разве ты не забыл, что Линь Юйцзинь по невообразимым причинам всё ещё жив? Душа его не досталась и водному дракону!       И всё дело в том, что вместо своей души он отдал на откуп души всех тех, кто верно остался в обители, дабы воздать все почести павшему добровольно владыке. Юйцзинь продал их всех, каждого, от старцев-наставников до самых юных послушников. Я видел их гибель своими глазами. В слепой вере, что это ошибка, что самого Юйцзиня обхитрила двуликая сущность божества, попытался вырваться наружу, но изнутри печать было не прорвать. Также, как и снаружи.       Лишь многие годы спустя я сумел найти брешь, и оказался здесь. И лишь тогда узнал правду, узнал, что наставник Линь жив и бессовестно влачит своё праздное сытое существование! Пусть и желал я ворваться в несчастный городишко, ради возведения которого и затевалось всё это безумие, отыскать его, удушить своими руками, но…       Я слишком слаб духом даже для этого. Но более того, я оказался привязан к месту, где был создан, и уйти дальше вершины я не могу. Я не был плотью и кровью до дня, как Линь Юйцзинь не взял меня, клинок, в свою руку. И, кажется, лишь в чужих руках я могу покинуть своё обиталище. Поняв это, я решил, что задачей моей будет не впускать никого внутрь — никогда. Даже самого владыку.       Те тела, что напали на вас, даже не подчиняются, не околдованы мной, и тот дяньгу, что помогал мне направить их в вашу сторону, я отобрал у заклинателя тёмных искусств, павшего прямо здесь. Он пришёл по следу старой легенды, и сам стал частью той армии мертвецов, силой которых надеялся справиться с последним стражем обители Шеньлун. Я посчитал, что лучше такой инструмент будет при мне, чем попадёт в безвестности, но в конечном счёте, сам использовал его не совсем честно, за что прошу прощения перед вами. Я лишь хотел вас остановить ещё на подходе, не убивать.       Линь Юйцзинь отправил вас за мной. Я точно уверен в этом, и я… ни за что не пойду за вами. Всё должно закончиться на нём. Города этого не должно существовать, и вместе с ним должен пасть и виновник произошедшего.       Не знаю, какую сделку заключил старик с взбешённым водным божеством, но, кажется, срок их контракта подошёл к концу. Смерть великой обители, окончательная и безвозвратная, видимо, стоила всего лишь нескольких сотен лет покоя — забавная вышла история. Кажется, Юйцзинь рассчитывает, что сможет со мной в руках остановить взбесившегося Шеньлуна, упокоить его или запечатать ещё на пару сотен лет… Что ж, я в этой истории выберу остаться затерянным в горах артефактом, чем вновь соприкоснусь c ним. Если я увижу его лицо… неважно. Я не желаю даже думать об этом.       Лэй Янь говорил долго, каждой фразой своей дорисовывая детали обстоятельств прошлого, но и так она не оказалась полной. Синчэнь задумчиво смотрел на замолкшего духа — или того уже можно было полноправно звать человеком? — Мне всё же кажется, вы кое-что упускаете, господин, — решился возразить он. — Вы как никто другой знаете характер наставника, и, верно, испытывали к нему лишь тепло и уважение до того самого злополучного дня. Я видел его вашими глазами, и чувствовал… то же, что чувствовали к Линь Юйцзиню вы. Разве ни разу за все эти годы вы не думали о том, что могло быть некое обстоятельство, из-за которого всё пошло не по плану? Что он не предавал, а оказался обманут — какой же человек так легко предаст свои принципы и пойдёт вопреки своему характеру в одно мгновение? — Юноша не имеет представления о том, на что способны некоторые люди перед лицом гибели. — И много ли вы знали таких людей? Разве не был Линь Юйцзинь достойным наследником своего титула, но ещё более добросердечным — позволила ли бы добросердечность и мягкость его сделать жертвами кого-то, кроме себя самого?       Лэй Янь скинул с головы капюшон, обнажая верхнюю половину лица. Причёска его была беспорядочной, и сразу выдавала, что за годы пребывания в одиночестве сам себя приводить в должный вид он не научился или не считал нужным. Глаза его сверкали холодной серостью, как отблеск отполированного металла. — Если ты и прав, если что-то пошло не так, если хитрость божества оказалась сверх любой хитрости человеческой, то отчего же он не вернулся назад? Мы оба знаем, что Юйцзинь жив по сей день, так почему он не показался здесь, если оказался обманут? Не помог воздать почести погибшим, не возвёл погребальные костры, не… — Не забрал вас? Вы ведь сами не пошли за ним — почему?       Синчэнь умолк, жалея об опрометчиво произнесённых словах. Кажется, Лэй Янь злился не столь на предательство и на гибель обители, сколь на то, что остался одинок. — Потому что тогда его душу мог бы вобрать в себя я, и тем самым нарушить уговор с божеством, — объяснил Лэй Янь. — По крайней мере, я думал именно так, и потому не пошёл. Есть вещи, которые я не могу контролировать, как зверь не может контролировать инстинкт. — Если вы позволите мне высказать своё мнение, то… Я видел немногое, это правда, но и этого мне хватило, чтобы понять, как привязан был к вам наставник Линь. Не только как к оружию, но как к человеку. И то, что он был любящим и заботящимся лидером, тоже весьма очевидно — вы и сами знаете об этом куда лучше моего. Не думалось ли вам, что у Линь Юйцзиня были некие… особые обстоятельства, чтобы не показаться вновь у порога своей родной обители? Отчего бы вам не пойти со мной, не поговорить с глазу на глаз? Если обстоятельства подтвердят худшие ваши опасения, то я могу поклясться, что буду защищать вашу правду — и верну вас сюда, к вашему дому и родине, к которой вы привязаны. Если же у наставника есть некие объяснения, то… — Довольно! — резко прервал его Лэй Янь. — Больше ничего не желаю слушать. Если вы ступите хоть шаг за ворота, то предупреждения закончатся. Разворачивайтесь назад и передайте старику приходить лично, и у него будет лишь три слова на оправдания, прежде чем я перережу ему горло, если те не окажутся достаточно убедительным.       Лэй Янь набросил обратно тёмный капюшон, резво склонился, брякая висящим на поясе колокольцем, точно выхватил из снега брошенный лук, поднимая вокруг себя снежный вихрь. Стоило снежинкам улечься назад, как он исчез, словно вовсе не было его на том месте мгновение назад.       Синчэнь остался один, среди мерно падающего снега, на фоне молчаливой громады Шеньлуна. Он тяжело, глубоко вздохнул, позволяя холоду обжечь лёгкие, и сжал пальцы на рукояти меча, словно и Шуанхуа мог ожить в любой миг, а Синчэнь убеждался, что этого ещё не произошло.       Мысли путались. Всё, что он услышал, казалось одновременно и ясным, и невозможным. Лэй Янь был клинком, был человеком, взял на себя роль стража и остался страдающим одиночеством существом, чьё сердце, пусть и выковано из стали, было ранено потерей и предательством.       Синчэнь повернулся к усыпанной снегом тропе, по которой он сюда пришёл. Он ступил прочь от врат под тихий хруст снега под ногами.