Мгла

Сон Се Ляня был наполнен чужим криком, всполохами чёрного огня и жутким стрекотанием гибнущей саранчи и подстреленных птиц. Этот кошмар продолжался примерно до четырех утра, но для Се Ляня эта ночь казалась зыбкой вечностью. Сквозь сон он чувствовал нежные поцелуи в макушку, объятия, тихие шепотки и робкие, подавляемые рыдания травмированного мальчика — и от этого вяз сильнее, понимая, что это всего лишь сладкая истома сна. Эмин и Се Лянь по-прежнему цеплялись друг за друга, словно перед смертью, и ни Хуа Чэн, ни кто либо другой не смог их разъединить. Се Лянь думал о Жое и погибшей ученице. Одна лишь мысль о том, как, должно быть, им было страшно — страшно настолько, что Се Лянь не смог бы их успокоить даже при огромном желании — ввинчивалась в его мозг ржавым гвоздём, царапая нервы. Ему было жаль. Жаль настолько, что хотелось выдрать собственное сердце и швырнуть чудовищами. И всё же… Даже если он не смог обнять перед смертью Жое и раствориться вместе с ней в белой неизвестности, он хотя бы по-прежнему мог прижимать к себе плачущего Эмина. Наконец, ресницы затрепетали от слёз, и Се Лянь проснулся. Было утро. Се Лянь понял это по сверкающему серебристому свету, залившему весь супермаркет. Всё вокруг приобрело потусторонний, до страшного холодный отблеск, и Се Лянь задрожал, чувствуя, как вчерашний пожар охватил его тело. Хотелось, чтобы произошедшее оказалось всего лишь сном.  — Ах! Гэгэ… — встрепенулся голос Хуа Чэна, который беспечно сидел рядом и пускал кольцами сигаретный дым. — Как ты себя чувствуешь? Нигде не болит? Се Лянь сильно зажмурился, пытаясь подавить воспоминания и жуткую головную боль, но на ласковый голос Хуа Чэна хотелось отвечать.  — Я… Я в порядке, — мотнул головой он и тихонько заскулил — долгое лежание на кафеле даром не прошло. Хуа Чэн понял все без лишних слов. Бросив сигарету в найденную Хэ Сюанем пепельницу, он пододвинулся чуть ближе и, вытянув ноги в проходе, положил голову Се Ляня себе на бёдра.  — Гэгэ, прости, я только что с дежурства. Наверное, шея затекла?  — Голова… — простонал Се Лянь, растирая одной рукой красные глаза. Ледяная ладонь Хуа Чэна тут же прислонилась к его горящему взмокшему лбу и принесла долгожданное облегчение.  — Гэгэ, ты весь горишь… — беспомощно шепнул мужчина, убирая с его лба каштановые прядки. — Еще и лицо всё красное… Черт, прости…  — За что ты извиняешься? — обезоруживающе улыбнулся Се Лянь и тут же закашлялся, вздрогнув всем телом. — Просто перенервничал. Что я пропустил?.. Губы Хуа Чэна поджались в нерешительности — наверное, это был раз третий за всю его жизнь, когда он действительно колебался.  — Вы с Эмином потеряли сознание, и мы спрятали вас. Тварей прогнали ближе к утру. Все чертовски напуганы, но относительно целы. Особенно ублюдок Ци Жун — вот ему-то что слону дробина.  — Кто ещё пострадал? — рыхлым от сна голосом спросил Се Лянь и завозился, пытаясь устроиться поудобнее.  — Инь Юй и офицер Му Цин. Одну из тех тварей подожгли, и она начала носиться по залу, пока не врезалась в Инь Юя. Му Цин попытался отбить её, но только обжёг себе ноги. Хуа Чэн говорил ему правду, но почему-то в воздухе повисло ощущение недомолвок. Нахмурившись, Се Лянь строгим, но расфокусированным взглядом взглянул на Хуа Чэна.  — И… Гэгэ, я вынужден уйти. Пока на улице день, мы хотим попробовать дойти до аптеки. Нужны лекарства. Се Ляня словно окунули в ледяную воду, и он сжал Эмина настолько сильно, что тот недовольно заворочался и проснулся. Мозг на секунду отказался работать, а в глазах снова защипало от тревоги и температуры.  — То есть… Уйти? — в ужасе переспросил Се Лянь, надеясь, что ему просто послышалось. — Вы хотите выйти из супермаркета?.. Ослабив внимание, он не заметил, как Эмин выскочил из его объятий и кинулся на отца, завыв, словно зверёныш.  — Ты обещал! Ты обещал не бросать меня! Пап, не ходи! Они убьют тебя, ты же видел!!! Его удары не могли хоть как-то навредить отцу, но мальчик бил с такой неистовой обидой и яростью, что даже Хуа Чэн не смог в этот раз спрятаться за маской насмешливого задиры. Он покорно сносил эти мальчишеские бессильные удары и молчаливо слушал, как рыдания буйно цветут в сыновьей груди; теперь он откровенно не знал, что ему делать.  — Я вернусь, Эмин. Вернусь к вам с гэгэ.  — Дядя Хэ идёт с тобой?! — всхлипнул мальчик, цепляясь за отцовскую рубашку и прижимаясь к его груди так сильно, словно бы с намерением раствориться в ней. — Вас обоих съедят!  — Ты забыл? В прошлый раз дядя Хэ уложил на лопатки всех, кто тебя обижал. А представляешь, что он сделает с теми, кто обидит меня или дядю Ши Цинсюаня? Ночью мы всех чудищ прогнали, а днем это будет даже проще. Но Эмин не унимался, бросаясь в лихорадку от одной лишь мысли осиротеть сразу на всю семью. И хотя он понимал, что ничем не сможет повлиять на отца, он не переставал плакать. Не из капризности, а из искреннего страха за близкого человека. В конце концов Се Ляню пришлось отвлечь его разговорами и пышными обещаниями, среди которых и затерялся благодарный, но несколько печальный Хуа Чэн. У дверей его ждала уже подготовленная группка людей: среди них был мрачный Хэ Сюань с потускневшим Ши Цинсюанем, Фэн Синь и серый, как бетон, Цюань Ичжэнь.  — Пятеро? — риторически спросил Хуа Чэн с неким подобием огорчения, когда Хэ Сюань уверенно распахнул двери супермаркета. Чужой шёпот растворился в едком тумане. В нём вообще почти ничего не было слышно, а белая мгла намертво прятала в себе всё на расстоянии метра. Им пришлось едва ли не ухватиться за руки друг друга, лишь бы не потеряться. Останков Пэй Мина на площадке перед магазином не было еще с ночи, но Ши Цинсюань все равно крупно вздрогнул, когда посмотрел на подсыхающую кровавую лужу. Медленно, едва ли не наступая друг другу на пятки, они пересекли треть парковки. Земля была вспахана глубокими трещинами и рытвинами: последствия землетрясения, не более. Хуа Чэн не хотел думать о том, что кратеры, в которых спокойно могли поместиться два-три ребёнка, были оставлены чем-то кроме землятрясения. Ему было неспокойно. Сердце от тревоги колотилось под горлом, но Хуа Чэн на удивление легко мог с этим совладать. Возможно, так на него действовал этот едкий, химический туманный запах, но совсем скоро ему стало совершенно плевать на каждую тварь, скрывающуюся во мгле; мысли вихрились лишь вокруг Эмина в объятиях ослабшего Се Ляня, вокруг их благополучия. Хэ Сюань держал пистолет на вытянутых руках, как первоклассный убийца, и вёл за собой разношёрстную групу. Его жёлтые кошачьи глаза видели в тумане чуть лучше, но в конечном итоге не уловили совершенно ничего; так и не раздалось ни единого выстрела. Впрочем, дойдя до распахнутой настежь аптеки, они все захотели пустить себе по пуле в висок. На крыльце, изгибаясь под совершенно неестественным углом, лежало мёртвое человеческое тело. Когда их взгляды выхватили из тумана детали, Фэн Синь грубо и громко выругался, а Ши Цинсюань рухнул на колени в приступе чудовищной тошноты. Каждая кость в теле несчастного была сломана или торчала, как иголки из подушечки, из багровых открытых ран. У человека — или того, что от него осталось — не хватало кистей и ступней, а его голова была уродливо расплющена о ступеньки, словно кусок сырого мяса. Гниения Хуа Чэн не заметил, а посему решил, что бедолагу — он даже не мог с уверенностью сказать, какого пола он был — убили совсем недавно.  — Они не закрыли дверь, — с бессильной злостью рыкнул Фэн Синь, окинув взглядом неестественно белый дверной косяк.  — Или выбежали, но… Не успели, — вытерев рот, устало ответил Ши Цинсюань и поднялся на ноги. В аптеке больше не было никого и ничего, что напоминало бы человеческие тела. На полу темнела то ли кровь, то ли яд, которая особо сильно выделялась на фоне искристо-белых, снежных стен и прилавков. Осторожно обследовав зал на наличие тварей, группа разделилась, уйдя за разными таблетками и препаратами. Хуа Чэну было неуютно. Не сказать, что он слишком уж сильно надеялся на людей в аптеке, но всё же это осторожно подводило его к мысли о том, что пора бежать. Набивая целлофановый пакет антибиотиками и жаропонижающими, Хуа Чэн скорее машинально двигал рукой по наполовину опустевшим полкам, пока не наткнулся на жгучую, теплую на ощупь щель, в которой мерцало что-то белое, тянущееся к самому потолку. Он неспешно поднял взгляд, позволяя зрачкам утонуть в белоснежном шёлке потолка, который в нескольких местах неестественно провисал. Сперва Хуа Чэн ничего не понял, но затем, поводив жёлтым кружочком-фонариком из угла в угол, наконец осознал, что это такое. Это была паутина. Она густой пеленой оплела все стены и потолки. Когда вверх взметнулись все пять фонариков, Цюань Ичжэнь брезгливо выругался — он увидел, что с одного из свитых под потолком коконов свисала безжизненная человеческая рука. Страх разразился в воздухе подобно озону перед грозой, однако все старались держать себя в руках, понимая, что малейшая паника будет стоить им жизни. Лишь Ши Цинсюань, невольно поёжившись, сделал шаг назад и мягко влетел в шкаф, выстланный изнутри белой паутиной.  — Какая тварь способна поднять человека… — он боязливо сглотнул, очевидно, не желая говорить дальше. — Так… Высоко… Это что же за пауки такие… Словно эхом его словам, в воздухе раздалёсь тяжёлое, хриплое дыхание умирающего. Оно было сухим, как хворост, и больно царапало ему горло, а Ши Цинсюаню — слух.  — Б-бе… Бегите… Ши Цинсюань вдруг взвизгнул от чьего-то прикосновения к своему плечу, и Хуа Чэн, стоявший к нему ближе всего, схватил его за локоть и дёрнул за свою спину; раздался щелчок предохранителя, и Хэ Сюань вытянул обе руки, целясь в белый шкаф. Нити внутри него напряглись, словно удерживая кого-то, но очень быстро взметнулись в стороны с противным треском. Ши Цинсюань болезненно простонал. Внутри шкафа, оплетенный паутиной как второй кожей, ожил Ши Уду. Его некогда красивые светлые глаза налились кровью, так что даже зрачка было не видно; губы искажены в каком-то подобии презрительной, брезгливой ухмылки. Белая кожа на его лице, словно мозаика, пошла волдырями и мерзко вздулась, грозясь лопнуть в любой момент. Его руки — такие же вздувшиеся, дрожащие, кое-как порвали паутину и сорвали пуговицы с рубашки, в которой он был. Теперь уже все пятеро тихо вскрикнули. Грудь и живот Ши Уду были покрыты такими же волдырями, и кожа на них, порозовев, натянулась до предела. Никто не мог сдвинуться с места. Руки Ши Уду судорожно забродили по вздувшемуся животу, и послышались, наверное, первые в жизни всхлипы Ши Уду, наполненные болью, отчаянием и презрением к самому себе.  — Сюань… — выплюнул он вместе с кровью. — Убей… всех… А потом убей себя. Вы не выживете, вы не… Вдруг послышался высокий, стрекочуший визг, и отшатнувшийся, ошарашенный Хэ Сюань заметил, как рядом с ним пролетела тонкая серебряная нить.  — Твою мать! Уходим! Не задев его, паутинка неспешно опустилась вниз и вдруг задымилась с лёгким шипением; на полу от неё осталась выжженная полоска.  — Нити ядовитые! Группа ринулась к выходу — Хуа Чэн железной хваткой удерживал рыдающего Ши Цинсюаня — но наткнулась на шипящих, воющих пауков размером с большую собаку. Волосы на их продолговатом теле встали дыбом, а длинные тонкие ножки — их было около четырнадцати — нетерпеливо скребли по белому полу. Хэ Сюань хладнокровно выстрелил по несколько раз в каждую тварь и освободил им дорогу. В последний момент, вступив на порог, он жалостливо окинул кашляющего Ши Уду взглядом и взвесил пистолет в руке. Всего одна пуля… Он с пересохшим горлом вскинул руку и прицелился Ши Уду в голову, однако тот вдруг взвыл, словно от нестерпимой боли, и шагнул вперед. Его ноги запутались в паутине, и он плашмя рухнул на пол. Зрачки Хэ Сюаня резко сузились. Все волдыри на теле Ши Уду тут же лопнули и расцвели бурыми ранами, сквозь которые тут же во все стороны рассыпались крохотные, с муху, детёныши пауков. Звук был такой, словно кто-то рассыпал целую коробку маленьких пластмассовых шариков. Хэ Сюань замер, пытаясь вспомнить, как нужно дышать — и тогда же увидел, как окровавленная рука Ши Уду дёрнулась в предсмертной судороге. Всё его тело, бурое от кровоточащих ран, вскоре было погребено под тысячей маленьких полупрозрачных пауков — и Хэ Сюань даже не мог в полной мере ощутить, насколько чудовищная участь постигла старшего Ши. Когда же в его лёгкие вновь забрался едкий воздух, а пауки уже были у ступней, Хэ Сюань, едва подавляя тошноту, ринулся на улицу. На ступеньках он столкнулся с замершим Цюань Ичжэнем и кубарем слетел вместе с ним на асфальт, разодрав колени и локти.  — Какого хрена ты творишь?! — рявкнул Хэ Сюань, отталкивая его от себя. Но мгновением позже он увидел, что на шее Цюань Ичжэня стремительно наливалась кровью тонкая белая нить, которая тут же разъела кожу до сонной артерии; кровь обильно брызнула на асфальт и Хэ Сюаня. Глаза юноши уже остекленели, отражая лишь белый туман и ничего больше. Нить напряглась, и безвольное тело Цюань Ичжэня с шорохом ускользнуло в непроглядную мглу. Хэ Сюань снова услышал этот мерзкий скребущийся звук, подбирающийся к нему с аптеки, и желудок ему скрутило спазмом; он отвернулся, и его вырвало. Пистолет из его ослабшей руки выхватил Хуа Чэн, тут же выстреливший куда-то ему за спину, а Ши Цинсюань, помогая ему подняться, потащил за собой в сторону супермаркета. Его рука и нога были залиты кровью, но всё равно могли двигаться — Фэн Синю повезло меньше, и его рука безвольно повисла вдоль тела. Вдвоем они подхватили Хэ Сюаня и, прикрытые озверевшим от страха Хуа Чэном, ринулись во мглу.

***

Сейчас у окна дежурил Се Лянь, а на его коленях, притихнув, дремал Эмин. Мальчик почти что мурлыкал от приятных прикосновений учителя — тот, запустив пятерню в чёрные волосы, легонько массировал ему голову.  — Говоришь, папе тоже так нравится? — смущенно улыбнулся он, пройдясь пальцами вдоль ушка.  — Очень! — бормотал Эмин, ластясь к нему. — Папе очень нравится, когда трогают его волосы, но он почти никому этого не позволяет. Не любит прикосновения от чужих. Улыбка Се Ляня стала ещё чуть шире, а в глазах засветился счастливый, спокойный задор. Он хотел было спросить еще что-то, но тут об стекло со стороны улицы резко ударила чья-то ладонь; и Се Лянь, и Эмин коротко вскрикнули от испуга. Четвёрка выживших, залитые кровью и потом, с судорожным дыханием ввалились в супермаркет, изрядно напугав людей. Хуа Чэн, словно безумец, окинул голодным взглядом весь зал и тут же бросился к Се Ляню и Эмину. В этих объятиях, стискивающих его и ребёнка едва ли не до хруста, Се Лянь почувствовал отчаянный, невысказанный страх сильного человека. Ему хотелось спросить, что случилось с Цюань Ичжэнем, почему они так напуганы и что их изранило, но сердце говорило ему, что надо всего лишь протянуть руки в ответ, не говоря ни слова. И Се Лянь протянул.