Случилось самое страшное: я влюбился в тебя

      Ночь для Бакуго выдалась не самой спокойной: в голову лезли всякие мысли, а глаза назло не хотели закрываться. Ещё и дождь, беспокоящий уже несколько часов, не хотел замолкать — всё барабанил и барабанил по крыше. И в голове Кацуки, как капли дождя по крыше, стучала одна назойливая мысль: Киришима — предатель. Одна она била его как током, а он открывал глаза и тупо пялил в потолок. Хоть разум размышлял трезво, сердце всё равно не хотело слушаться. Факты говорили одно, а их многолетняя дружба — другое. — Не мог он… Но почему подтасовал улики?..

***

      Утро его началось так же, как и всегда: кружка кофе, мешки под глазами и новые пометки в блокноте. Вот только сейчас добавилось и что-то терпкое, липкое, мешающее; оно сковывало его в движениях, переносило мысленно к вчерашнему дню и сдавливало сердце.       На день у Кацуки было много дел, потому он отмахнулся от этого. Негоже думать о себе, когда на кону жизни людей.       Он даже не успевает отпить кофе, как в дверь будки угрожающе стучат, что стекло в окнах дрожит на разные голоса.       Открыв, старший офицер видит своего друга — судмедэксперта Шото. Он тяжело дышит, опирается руками о косяк двери; на лице лежит отпечаток бессонной ночи, а зрачки едва пытаются приспособиться к свету, часто меняя свой размер. — Ты.., — Бакуго нагло прерывают, накрывая потной рукой рот. — Мидорию не видел?       Гетерохромные глаза смотрят умоляюще, просяще. Это были глаза зверька, что отчаялся и пришёл к людям за помощью. И ему было абсолютно всё равно, что с ним сделают. — Нет, вчера только, — делая большие паузы, отвечает Кацуки и брезгливо отворачивается, стараясь не коснуться языком руки друга. — А когда? Где?!       Рот ещё сильнее сжимают, и парень не выдерживает, резко отстраняется. — Руки не распускай и не ори — услышат, — он метнул на прохожего злой взгляд и пропустил Тодороки в будку. — Проходи.       Шото, отрезвившийся укором Бакуго, тяжёлой походкой вошёл. Взгляд его переходил с одного предмета на другой, пока он определился, сел. — Давно ты его ищешь? — задал вопрос Кацуки и приземлился напротив парня. — С вечера. После того, как мы разошлись. — То есть ты не сделал вскрытие?.. — Я не мог. У меня руки сильно трясутся, посмотри, — Тодороки показал Кацуки свои руки, которые будто лихорадило; дрожали они резко, будто нарочно. — Не могу успокоиться. — А ты не думал, что Деку мог у кого-нибудь переночевать? Или ему уже и погулять нельзя? — Но он всегда уведомлял, — жалко произнёс Шото и так же посмотрел на Кацуки. — Он имеет право не говорить тебе, куда направляется, — стоял на своём Бакуго, прекрасно видя, что судмедэксперт его просто не слышит. — А ведь мы поругались из-за меня вечером… Я по такой глупости накричал, — будто разговаривая с собой, продолжал Тодороки. — Я всегда виноват во всём.       Фраза, брошенная парнем, стала той самой искоркой в тонне пороха. — Чего ты разнылся, блять?! Хнычет тут сидит, себя жалеет. Бедный он, его мальчик не написал, куда пошёл. Это же такая трагедия! — после вздохнул. — Нам нужно людей спасать, а ты… Эх! — А если его убийца…       Он не успел договорить; захлёбываясь в слезах, что бурным потоком лились из глаз, он еле дышал. И прорыдал так, как маленький ребёнок, минуты три, пока Кацуки не выдержал и не влепил смачную оплеуху. — За что?.. — вопрошает Тодороки, поднимая на парня красные от слёз глаза. — Не истери, на нервы действуешь, — шикнул Бакуго, отворачиваясь.       Отчего-то в тот момент, когда Шото предположил о самом худшем, Кацуки невольно стало страшно за Эйджиро: а если и он стал жертвой неуловимого, но неуклюжего убийцы? «Нет, чушь. Он же его сообщник… — про себя размышлял парень. — А если убийца захочет избавиться от свидетеля…» — Что нам делать, Бакуго?.. — вытаскивает его из размышлений Тодороки и размазывает по щекам слёзы. — Что делать... Искать! Ты уже звонил его знакомым, друзьям? — Да я лично к ним ходил. У него их немного. Ты был последним...       Он сказал негромко, на выдохе. Сейчас он в другом, своём мире со своими переживаниями. И Кацуки не спрашивает, понимает. — Тогда, — старший офицер взглянул в свой блокнот, — давай проверим у тебя, забрал ли он вещи. Это будет ещё одним интересным фактором. — Да я не помню, чтобы он собирался… — Ты был на деле, забыл?       Тодороки ту же как иглой колит, и он поднимается, сверля коллегу взглядом. — Только посмей не ошибиться, — и выходит.       Бакуго хмыкает, видя, что Шото начал трезво мыслить, а значит работать с ним ещё можно.

***

      На улице ветер хлестает по лицам прохожих, задирает подолы пальто и портит прическу каждому.       Вот только работники внутренних органов давным давно в доме. Здесь пахнет мылом и лавандой. И запах настолько яркий, что Бакуго морщится, тогда как Тодороки будто не замечает его. «Привык», — мелькает в голове Кацуки, и тот снимает обувь, раздевается. — Чай, кофе? — вежливо спрашивает Шото, стараясь говорить медленно, уверено. Но в его голосе всё равно слышится дрожь.       И Бакуго понимает это, кивая: — Буду кофе, а то из-за тебя не успел и глотка́ сделать. — Тогда я сейчас.       Подтянутая фигура Тодороки скрывается на кухне, а блондин глазами гуляет по дому. На стенах картинки, вырезки из газет — всё, что интересно следователю. Некоторые газеты настолько жёлтые и потрескавшиеся, что даже дышать на них не хочется. Все картины были собраны в одну композицию, которая имела начало (в начале вырезки были мелкими) и конец (вырезки уже были крупнее). Пусть это и был дом Тодороки, чувствовалась рука Изуку. Он создавал атмосферу уюта и комфорта. И, кажется, Шото был не против. — Долго ждёшь? — раздаётся за спиной, и Бакуго поворачивается на звук, принимает кружку с горячим напитком. — Спасибо. А теперь комната Мидории, да? — Но это и моя комната: жили же мы вместе, — смущённо произнёс Тодороки и слабо покраснел. На это Кацуки лишь хмыкнул, попивая кофе. — Всё на месте, — задумчиво тянет блондин, скользя пальцем по плечикам вешелок. — Я же говорил, — со вздохом отмечает Шото и шморгает носом. Тоска давит на него. — Тише, успокойся. Иди выпей успокоительного или чего-нибудь такого.       И, не дожидаясь ухода парня, он садится на корточки и приступает к осмотру. Конечно, возмущенный взгляд от Тодороки он получает, однако отвечает просто: — Это моя работа.       И парень уходит, скрипя зубами, кусая губы, стыдясь, что не только он мог видеть бельё Мидории.       Бакуго ухмыляется, всё глубже зарываясь в вещи Изуку. Сначала, кроме ткани, он ничего не видит. Но, как и подсказало чутье, в самом дальнем углу был чехол. Да чехол не простой, а от очков. Кацуки ухмыляется широко, словно Чеширский кот, а после погружает в пакет вещь. Возможно, это улика.       И в этот момент он слышит шаги за спиной, потому и уведомляет: — Я нашёл кое-что интересное. Не помню, чтобы Деку носил очки. — Мидория?.. Очки?.. Что?.. — непонимающе вопрошает Тодороки, а после повышает голос: — У меня тут проблема, а он чушь городит. — И что за проблема?       Только Кацуки поворачивается — ему в нос пихают упаковку с таблетками. Некоторые отсеки пустуют. На это и указывает Шото. — Нет нескольких таблеток валиума. Чтоб ты знал: это — довольно сильный наркотик, если просто. Таким наркоз делают, а я выхлопотал себе. На всякий случай. — То есть ты хочешь сказать, что у тебя украли наркоту?! — Бакуго топает ногой. Он в бешенстве, и вены на шее вздуваются, пульсируют. — Да?.. — совсем тихо отвечает парень и горбится, будто бы боясь, что его сейчас ударят, а из-под цветной чёлки выглядывают грустные глазки.       Это на секунду успокаивает Кацуки, и тот успевает взять контроль над телом, хотя вены на шее всё ещё ощутимо пульсируют. — Ты уже трогал эту пачку, так что надеяться на то, что там будут отпечатки, нельзя? — предполагает Бакуго, хмурясь. — А вообще ты выпил успокоительное? Ведёшь себя... странно. — Нельзя, — соглашается Тодороки, а после резко обрывается. — Да, выпил, просто эффект от него ждать долго, — после минутного молчания всё-таки отвечает он и ниже опускает голову. — Вот как…       Тут раздаётся щелчок затвора — на Тодороки направляют дуло, ровненько между бровями. Обладатель пистолета лишь усмехается хищной улыбкой. — Вы задержаны по подозрению в соучастии в убийствах, совершенных с особой жестокостью.

***

      Если выбирать самое тяжёлое из килограмма ваты и килограмма кирпичей, то правильным ответом будет тишина, повисшая между парнями.       Воздух тяжел, а их взгляды не давали надежду на благоприятный исход. Они только переглядывались, но каждый понимал, что стоят они на хрупком мостике, держащем их над бурной рекой. И один неверный шаг может разрушить этот мост. — Ты нашёл что-то на меня?.. — тихо спрашивает Тодороки и вздыхает, подергивая уголком губ. — Нет у тебя ничего на меня. — Есть, ты уж не переживай, — отзывается Бакуго и подносит кружку ко рту, но почти тут же возвращает её на место. — Что не нравится? — Думаю, что мог ты туда чего-нибудь подсыпать. Я же не видел, как ты заваривал. — И чего бы мне подсыпать? — Да вот того наркотика. — Но я видел, как ты делал глоток… — Нет, — перебивает Кацуки ударом по столу, призывая замолчать. — Тогда ещё не было подозрений. — И с чего бы они появились? — Я же сказал: ты странно себя ведёшь. — И что странного?..       Бакуго не отвечает, но мысленно перечисляя: переигрывает, уничтожает улики и раздражает больше обычного. С раздражением всё было понятно, а вот с переигрыванием – нет. Это могло быть простое беспокойство за ближнего. Но Кацуки не хочет думать, что судмедэксперт сломался так легко. — Ты уснул?.. — Шото спрашивает осторожно, видя, что дуло отклонилось от начальной точки и теперь смотрело прямо в его рот. — А, нет, — Кацуки и правду встряхивается, настораживается: а ведь это был отличный шанс ударить его и даже убить. Почему же Тодороки это не сделал? Всё ещё надеется, что выкрутится? — Это хорошо. Но ты задерживаешь меня, — твёрдо произнёс Шото и добавил упавшим голосом: — Мидория… — Да заткнись! Прекращай ныть, иначе пулю всажу между бровей.       Он правда поднял дуло и тряхнул пистолетом, показывая, что не шутит. — Хорошо, играю по твоим правилам. — Вот так бы сразу.       Блондин опустил пистолет и взглядом усадил Шото, сел напротив. — Конкретно в чём ты меня подозреваешь? Про соучастие я знаю. — Думаю, что ты мог поставлять убийце препараты, что усыпляли жертв, и в отчёте об этом умалчивать. — Серьёзное обвинение, — парень кивнул и задумался. Видимо, ему легко было отвлечься от переживаний. — Но это всего лишь твои доводы. — Быть может, — согласился Кацуки и вновь указал на пачку с ампулами. — Зачем они убийце? — Не знаю я. И вообще. Почему ты думаешь, что взял ампулы именно убийца? — Считай, профессиональная чуйка.       Парень нахмурился и отвернулся. Кацуки прекрасно его понимал, ведь ничего не складывалось. Сколько он не пытался просчитать убийцу, его действия не поддавались логике. Да и все его подозреваемые были будто за уши притянуты. Не было точки опоры. И Кацуки ломал себя, чтобы не сдаться. — Тогда давай рассуждать, — неожиданно предлагает Тодороки. — Это лучше, чем просто сидеть.       На молчаливый кивок страшного офицера тоже кивает и продолжает: — Допустим, что после убийства Ямагути наш «ноумен» захотел сбежать. То его бы и след простыл: порт открыт, а у нас даже подозреваемых нет.       От этого по телу Бакуго бегут мурашки. Страх упустить убийцу душил его давно, а сейчас стал ещё ярче и опаснее.       Кажется, теперь Кацуки понял, что с ним было с утра — страх. Банальный страх несвершения правосудия. —… И отсюда следует, что стоит проверить всех. Поголовно. Нельзя допускать, чтобы он сбежал, понимаешь? — ему кивают. — Нужно просить помощи у мэра. — Думаю, без этого не обойтись, — наконец-таки отвечает парень и улыбается слабо. — Тебе бы тоже успокоительного выпить. — О нет, я спокоен, уж поверь.       В подтверждение этого он показывает руки, которые не дрожат. Судмедэксперт одаривает его кивком, а Бакуго невольно вспоминает Киришиму. Тот часто говорил, что блондину не стоит принимать всё близко у сердцу. Что это вредит ему сильнее, чем десять кружек кофе в день. «Ты ошибся. Я ничего не принимаю к сердцу, — думает парень и чувствует прилив крови к лицу, косится на коллегу. — Лишь бы Половинчатый не заметил…»       Но такое изменение в парне не проходит мимо внимательного взгляда Тодороки, и тот хмыкает: — А ещё меня упрекаешь, что я часто отвлекаюсь на Мидорию.       А после его рука ныряет во внутренний карман пиджака и достаёт пачку сигарет. — А говорил, что бросил. — Увы, это выше меня.       За такой большой промежуток времени Шото впервые улыбается.

***

      Веки еле-еле размыкаются, а нос тут же заполняет запах сырости и плесени. Вокруг — бетонные плиты. Больше ничего не видно. Лёгкие обжигает холодный воздух, когда знакомый голос спрашивает: — Проснулся?