Случилось самое страшное: я влюбился в тебя

      Несколько недель спустя.       Холодный ветер становится ещё настойчивее, теперь пробираясь под самую кожу, а его вечные спутники — плохое настроение и дождь — капают на голову в буквальном и переносном смысле. В будке протекает крыша. Недавно несчастные капли чуть не испортили отчёт по делу с Мидорией, над которым, кстати, офицеры сидели добрых пять часов. Это дело вышло несколько запутанным и странным. До последнего Кацуки думал, что ошибся, ведь всё сложилось ну очень ровно. Однако здравый смысл победил, говоря, что фактам не верить нельзя. И все поверили в неоспоримые факты. Но один человек не хотел верить до последнего — это был Тодороки. После смерти Изуку он стал ещё более мрачным, редко выходил и почти перестал общаться с Кацуки. И это не было удивительно, ведь именно Бакуго, формально, убил Мидорию.       Тяжёлая капля приземляется на стол, рядом с ещё одним отчётом, с характерным звуком, после чего оставляет на мебели кляксу. Её вскоре замечает блондин и небрежно стирает рукавом рубашки. Его работа в очередной раз чуть не была испорчена — парень выходит из себя. — Твою мать, Эйджиро, ты скоро починишь эту тупую крышу? Я заебался переделывать! — А, да, сейчас закончу тут, — отвечают ему откуда-то со стороны, после чего слышится, как нечто увесистое падает на пол. — Блин! — Осторожнее там, ты мне живой нужен. — Да я осторожно, не переживай. — Поживи тут хотя бы день без переживаний за тебя, — шепчет парень, когда на лицо ползёт слабая улыбка.       После завершенного дела дела на личном фронте Бакуго пошли вверх: он ответил взаимностью Киришиме, который был вне себя от радости. Теперь они встречались около двух месяцев. За это время Кацуки понял, что давно любит парня. Не мог же он просто так засматриваться на него при разговоре или случайном зрительном контакте! Однако он всегда наблюдал украдкой, исподтишка, чтобы точно не заметили.       И даже сейчас, когда они считались парой, Бакуго не переставал украдкой наблюдать за своим парнем, подмечая, что фигура Киришимы самая что ни на есть спортивная. Когда парень залез на его стол, дабы дотянуться до испорченной части потолка, из-под майки выглядывал кусочек упругого пресса. Кацуки всегда хотелось его потрогать; почему-то думалось, что он должен быть мягким. Однако сейчас к этому чувству добавилось и совсем другое. При одном взгляде на неприкрытый живот в низу живота Кацуки начинало тянуть, приятной болью передаваясь всему телу. Сначала это чувство списывалось на стресс, но со временем оно стало появляться всё чаще и чаще, пока не стало сжигать парня изнутри при одном взгляде на Киришиму. Бакуго долго терпел, уговаривал себя, отговаривал, юлил, но всё упиралось в одно — он хочет своего парня и так сильно, что в любой момент может сорваться. — Эйджиро, наклонись, — приказным тоном звучит голос Кацуки откуда-то снизу. — Быстрее. — А что ты хочешь?.. — спрашивает Киришима, став в пол-оборота. — Тебе, блять, тяжело наклониться?! — Всё, всё, наклоняюсь. Вот так?       Киришима никогда не делал так, как от него просили, потому и в этот самый раз вместо того, чтобы наклониться, присел на корточки прямо на столе Кацуки. Тот мог бы и возмутиться, если бы одного не было на уме.       Блондин сокращает расстояние между их лицами до минимального, после чего офицеры сливаются в страстном поцелуе. Кажется, вожделение бьёт через край, и оба не замечают, как пальцы одного глубоко входят в анальное колечко другого. В их отношениях никогда не было церемоний или каких-то прелюдий, потому сразу три фаланги пальцев стремятся растянуть тугое кольцо. То лишь подрагивает, сжимаясь ещё сильнее, желая вытолкнуть нежданных гостей, но нечто тёплое и мокрое скользит по её границе, вычёрчивая каждую складочку. Кацуки пустил в ход язык, и Киришима издаёт первый полустон, тогда как дырочка несколько расслабилась от ласки. Однако расслабление длится недолго: улучив момент, разгоряченная плоть входит в не менее горячую дырочку, что тут же обхватывает её. Оба парня тяжело дышат, тогда как в Киришиме происходит движение: он чувствует, как плоть внутри увеличивается в размерах, оттесняя чувствительные стенки в сторону. Невольное движение — и стенки точно порвутся, потому оба замирают, взглядом спрашивая друг у друга о продолжении.       И оно поступает.       В тот же самый миг разгорячённая плоть начинает движение. Член Кацуки с большим усилием скользит внутри, изрядно трётся о нежные стенки Эйджиро. В глазах у того стоят слёзы, тогда как зубы еле сдерживают стон боли. Тогда Бакуго склоняется и утягивает парня в поцелуй, в котором тот значительно расслабляется, но смелости хватает лишь на то, чтобы покусывать плечи Кацуки.       Эта смелость со стороны Киришимы ещё больше будоражит блондина, который только и может, что глубже входить, уже полностью скрываясь в партнёре. Тот в свою очередь дико кричит, округляя и без того большие глаза, и смотрит на своего мучителя сквозь дрожащую пелену слёз. Одного взгляда достаточно, чтобы Бакуго остановился, наклонился и мягко поцеловал. Когда губы с характерным звуком нехотя разъединяются, он спрашивает: — Я могу продолжать? — и в глаза внимательно смотрит.       Ему кивают, даже улыбку выдавливают, а руки на шее смыкаются плотным кольцом. Слышно, как скрипят зубы у Эйджиро, а сердце бешено колотится в груди. Тогда Кацуки начинает заново, осторожно вынимает разгорячённую плоть и так же вновь подставляет её к красной дырочке, что стала сокращаться после опустошения. Тогда он вглядывается снова в глаза напротив и, видя там твёрдую уверенность, медленно входит. Сейчас член идёт легче: уже не нужно освобождать себе путь; а горячие стенки с новой силой сдавливают младшего Кацуки, проталкивая его всё глубже. И так только головка утыкается в препятствие на пути, как из уст Эйджиро вылетает томный стон, а в глазах мелькает явное желание, разрешающее партнёру делать всё. А Бакуго два раза повторять не нужно — он возобновляет движение, с каждым разом всё глубже и глубже входя. И в один миг лицо его темнеет, а сам он срывается на безумный темп, который заглушает совесть Киришимы, и рот того уже не удерживает развратные и безумные стоны. Перед глазами скачут искорки, лишь на миг раступающиеся, чтобы показать лицо Кацуки — такое же красное и возбуждённое, как и у Эйджиро, — а потом вновь ударяют в глаза своим светом.       В самый пик напряжение резко спадает, истома плавно отпускает их, а тела опять становятся земными и тяжёлыми, что оба валятся на стол. Они тяжело дышат, они потные, уставшие, но в то же время счастливые. — Эйджиро, знаешь, — стараясь совладать с собственным дыханием, говорит Кацуки, — случилось ведь то, чего ты всегда боялся. — Да? И что же это? — так же пытаясь говорить спокойно, спрашивает Киришима. — Случилось ведь самое страшное: я влюбился в тебя.       После этой фразы наступает молчание, которое, однако, вскоре прерывается смехом красноволосого, а после и звуком поцелуя, запечатывающим признание на расплывшихся в улыбке губах.       И пусть они так долго к этому шли, но теперь белая густая жидкость на животе Киришимы — прямое доказательство их любви, которая уж точно освобождена от предрассудков, терзающих любящие сердца слишком долго.