Взаперти

Вокруг него опять была темнота. Едва лишь Том открыл глаза, очнувшись после наркоза, как оказался в абсолютной, непроглядной черноте. Казалось, тьму можно потрогать — только протяни руку. Том и протянул. Как будто бы не желал верить тому, что ничего не видит. Как будто бы хотел убедиться, что это всего лишь дурной сон. Или как если бы смог, словно ширму, отодвинуть мрак, впустить свет. Осознав тщетность, а главное глупость подобной попытки, Хиддлстон опустил руки, поняв, что произошло то, о чем его накануне операции предупреждали профессор Брана и Крис — он ослеп. Возможно, Томас хотел заорать, выплеснуть горлом горькую обиду. Почему? Почему это все происходит с ним? Чем он заслужил? Хотя заслужил — явно не то слово — чем он прогневал небеса, бога, черта лысого или кого там нужно прогневать, чтобы на тебя разом свалилось такое? Мало того, что он не может самостоятельно двигаться, так если бы и мог — куда ему идти? Если он даже по комнате теперь не сможет пройти, чтобы не стукнуться лбом о стену. Том не стал орать. Только изо всех сил скомкал пальцами одеяло. Судя по звуку, даже ткань треснула. Зачем? Зачем он только соглашался на эту операцию? Томас горько улыбнулся — если бы кто-то мог видеть эту улыбку, то сказал бы, что именно так и выглядит отчаяние. У него был отличный выбор: смерть от опухоли или жизнь в темноте. Если бы воспоминания о том, что он почти восемь месяцев провел в этой самой темноте, вернулись сразу же после того, как он вышел из комы, кто знает, что именно выбрал бы Томас. Но он все вспомнил только сейчас. Сразу же, как только очнулся после операции, ощутил себя, смог пошевелить руками. Воспоминания призрака слились с воспоминаниями человека, стали одним целым. Хиддлстон даже не знал, как ему реагировать на то, что долгие месяцы он был кем-то… чем-то нечеловеческим, непонятной, невообразимой силой, странным существом, мистическим, тем, во что он сам, будучи человеком, ни за что бы не поверил. Да что там не поверил — Тома даже в кино на фильм про привидений было не затащить. Будучи ученым, он верил только в то, что можно было потрогать руками, в крайнем случае увидеть, пусть иногда через микроскоп — те частицы и молекулы, которые составляли лекарства, производимые его компанией. То есть верил в то, что было либо творением рук человека, либо природы. Ни во что такое мифическое он не верил никогда. Хотя любил мифы. Бог грома — могучий и прекрасный — как же ты обманул? Почему не рассказал всего? Зачем позволил пребывать в счастливом неведении? Кто дал тебе право скрывать от меня мою же жизнь? Пусть такую… призрачную. Почему умолчал о предательстве Мирры и Джорджа? Зачем выставлял дураком, глядя, как я целую ту, которую от моих поцелуев, наверное, воротит? Как позволил дяде разливаться соловьем, поющим о моем чудесном спасении? Эти мысли, как цунами, смыли, снесли всю ту благодарность, которую Том должен был испытывать к Крису, и он обрушил на Хемсворта всю свою обиду, едва последний переступил порог его палаты, чтобы узнать, как Том чувствует себя после операции. И когда Крис вышел вон сразу после обвинений, брошенных Томом ему сгоряча, Хиддлстон понял, что рад тому, что не видит. Не хотел бы он еще и смотреть в лицо Крису. Видеть его такие добрые, такие понимающие глаза, его улыбку, от которой он, будучи призраком, согревался, оттаивал вместо того, чтобы заморозить все вокруг себя, не хотел почувствовать прикосновение его руки — надежной и нежной. Крис ушел, оставив после себя лишь легкий шлейф свежего парфюма, чем-то напоминающий запах озона во время грозы, да еще едва слышный запах разочарования. Горький аромат обиды — Том теперь смог его уловить. Вероятно, правду говорят о том, что, лишившись одного органа чувств, человеческий организм включает какой-то другой механизм восприятия окружающей действительности на полную. Разыгравшаяся было гроза за окном успокоилась сразу же после того, как Крис покинул своего пациента. Как будто и правда Бог грома повелевал ею. Просто выключил, как по щелчку пальцев. Только дождь тихо шуршал в листве деревьев за окном да мерно, монотонно стучал по подоконнику. Убаюканный звуком дождя, Том уснул. Ему снилось, как сухощавый, сморщенный временем старик с темно-оливковой кожей и тусклыми, выцветшеми глазами, повторяет: - Аап дживет эйн, аап дживет эйн, аап дживет эйн*… Хиддлстон не понимал, зачем этот человек так настойчиво пытается втолковать ему, что он жив. Том прекрасно понимал, что живой - мертвые не чувствуют боли. Вообще ничего не чувствуют. Тома же боль раздирала. Ему казалось, что он как будто находится в коконе из боли — такой сильной она была. Боль окружала, сочилась из каждой поры его переломанного тела. Он не мог думать ни о чем, кроме этой боли. О том, что сделать, как попросить этого индуса, чтобы он унял боль. Один легкий взмах сухонькой старческой руки, держащей старинный кинжал, одно движение лезвием по шее — и боль пройдет. Но говорить Томас не мог. Проклятая боль не давала даже слово сказать. Он мог только хрипеть. Или стонать. Том не помнил, как оказался в этой пещере — а судя по всему, это именно пещерой и было: каменные неровные своды, затхлый сырой запах, тусклый свет — видимо, он все-таки отключился после того, как тот человек, точно не этот старик, тот был моложе и крепче, вытащил его из воды. С ним был кто-то еще — Том плохо видел — вдвоем они подняли Хиддлстона, куда-то потащили, сняли куртку и разули. Потом его везли на автомобиле. Тому казалось, что везли целую вечность. Его трясло и мутило. И еще была боль. Такая, что ему вновь хотелось туда, в темноту, где нет боли. Затем его несли и, наконец, оставили лежать на чем-то жестком. Тогда-то и появился этот старик, который, достав откуда-то — Тому не было видно откуда, не из набедренной же повязки, а кроме нее на индусе ничего не было — кинжал, простой, но явно очень-очень старый — и начал водить им, выписывать какие-то странные пассы у груди Тома. Он что-то бормотал, и Хиддлстон не мог понять всего — он знал хинди довольно плохо, что называется «нахватался по верхам», выучил несколько слов и выражений, только чтобы поразить Мирру, да к тому же боль мешала сосредоточиться. А потом внезапно боль прошла. Совсем, как будто ее и не было. Том прошептал «спасибо» и прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что можно не чувствовать боли. И в ту же минуту ощутил, как сухая, как старинный пергамент, ладонь легла ему на лоб. Том хотел смахнуть руку старика, но затем решил, что это, наверное, будет невежливым, тем более что тот избавил его от боли. Затем индус коснулся большим и указательным пальцами его глаз и произнес: «Кто всю жизнь слеп, тот прозреет лишь тогда, когда увидит тьму». Том удивился: ему показалось, что старик говорит по-английски. Или же это его мозг, уставший от боли, выдал такую странную метаморфозу. Тем временем шаман опустил ладонь ниже, прямо на грудь, туда, где часто-часто стучало измученное болью сердце, и сказал — по-английски или на хинди, было не важно, главное, что Том понял: «Здесь живет свет. Иди к нему». Томас дернулся и проснулся. Сон, что он увидел, был таким ярким, таким живым. Не сон — воспоминание. Ему казалось, что он даже сейчас, после пробуждения, чувствует запах благовоний, которые раскуривал над ним старый индус. - Прости, что разбудил, - услышал Том голос профессора Браны. Ну конечно, он не там, в холодной сырой пещере, он здесь, в современной и комфортабельной клинике, и недавно светило нейрохирургии сделало его слепым. «Кто всю жизнь слеп...», - вспомнил Томас слова бабаджи Садхира. Что он имел в виду? Говорил ли он о нем, о Томе, или это просто обычные витиеватые восточные заклинания, которые произносят шарлатаны, выдающие себя за целителей? Хотя этот на шарлатана похож не был — боль-то действительно прошла. Значит это он, Том, был слеп всю жизнь? Он так прямо и сказал профессору, но поняв, как, наверное, глупо звучат его слова, поторопился добавить, что всего лишь видел бабаджи во сне. А когда Кеннет спросил, хочет ли Томас увидеть дядюшку, он даже не почувствовал ревности и гнева, какие испытал, будучи призраком, узнав о том, что Джордж занял место Тома рядом с Миррой. Хиддлстон думал над другими словами старого шамана. Он даже руку свою положил на левую половину груди, туда, где сейчас ровно и спокойно билось его вдребезги разбитое, как ему думалось раньше, сердце. Оказалось, что там живет свет. Это к свету Томас тянулся оттуда, из темноты, где он был совсем один. Семь месяцев тьмы и одиночества, а потом Том увидел свет. И свет был там, где Крис. Должно быть, он задремал сразу после того, как попросил профессора Брану позвать Криса. После операции спать хотелось постоянно. Томас пытался сопротивляться, не желал так долго пребывать в стране Морфея. После того, как он вышел из комы, желание сохранять глаза открытыми, а сознание ясным было столь сильным, он так хотел наверстать упущенные месяцы, что даже теперь, когда глаза его ничего не видели, он был рад тому, что может слышать, говорить, осязать, чувствовать запахи. Сейчас, вынырнув из сна без сновидений, Томас в первую очередь уловил легкий запах грозы и только потом почувствовал, как его ладонь, лежащую вдоль туловища, сдавило что-то тяжелое. Он скосил глаза, инстинктивно желая рассмотреть, что бы это могло быть, но тут же обругал себя тупым созданием - как можно было забыть, что отныне ты не можешь видеть? Том дернул рукой — то, что давило на ладонь, исчезло, и он услышал голос Криса: - Прости, я не хотел тебя будить и, похоже, сам не заметил, как заснул. Хиддлстон улыбнулся: почему-то от мысли о том, что Хемсворт уснул, положив голову ему на руку, стало тепло. Отчего-то вдруг совсем некстати вспомнилось, как он, маленький, проснувшись Рождественским утром, спешил из своей комнаты вниз по лестнице, в гостиную, туда, где под елкой ждал его подарок от Санты. Маленький Томас верил в Санту, наверное, дольше всех своих сверстников. И пусть умом он понимал, что чудесные подарки: и мяч для регби, и тяжелую толстую книгу приключений в тисненном переплете, и коня-качалку наверняка покупают ему мама и папа, но живое воображение так и рисовало полного доброго старика в красном костюме, который каждое Рождество спешит принести всем-всем детям на свете сказку. Маленький Томми просто хотел верить, что волшебство существует. И то чувство восторга и ожидания праздника, которое он испытывал, спеша вниз по лестнице, чтобы найти под елкой свой подарок — наверное, это и было волшебство. Давно в прошлом осталось детство и наивная вера в Санту, но сейчас взрослый Томас, думая о том, как Крис уснул, прижимаясь щекой к его руке, почему-то испытывал тот же восторг, то же чувство защищенности, как в далеком детстве. «Все-таки чудеса существуют, - мельком подумал Том, - разве это не чудо, то, что я выжил? А чудеса не могут сбываться наполовину. Значит и зрение должно вернуться тоже. Так ведь?» И еще ладони, к которой парой секунд назад Крис прижимался щекой, вдруг стало холодно. Том убрал руку под одеяло — не просить же Хемсворта вернуть все, как было. - Ты прости, - сказал он вслух, - я не должен был злиться на тебя. И на Брану. Я знаю, вы сделали все, что могли. - Том, мы найдем причину, которая мешает тебе видеть. Найдем и устраним. Уверенность в голосе Хемсворта в другой раз передалась бы его пациенту, но в данный момент тот был абсолютно уверен в том, что причину его слепоты доктора найти не смогут. - Я должен сам, - сказал он Крису. - Что ты должен сам? - не понял врач. - Садху, - ответил Томас, - бабаджи Садхир, тот, что лечил меня, ты же помнишь его? Доктор Хемсворт кивнул головой, и, осознав, что его жест остался неувиденным, мысленно дал себе затрещину и поспешил ответить вслух на вопрос Тома: - Колоритный тип, такого забудешь. Так что с ним? - Он сказал, что я всю жизнь был слеп и смогу прозреть лишь тогда, когда увижу тьму. - Когда он это говорил? Там, в пещере, он ничего такого… - Да нет же! Нет! - и Том нетерпеливо мотнул головой, как будто досадуя на собеседника, что тот не понимает. - Не во время твоей с ним встречи. Раньше, когда меня принесли в его пещеру. - Ты помнишь? - недоверчиво спросил Хемсворт. - Я теперь все помню, Крис. Воспоминания — они возвращаются. Мне кажется, что даже мой зад помнит, насколько ему твердо было лежать на циновке в той пещере. «Это потому что у кого-то зад чересчур тощий», - подумал доктор, но не спешил делиться своим мнением с пациентом. - Так вот, как ты думаешь, что садху имел в виду? - Том, это скорее всего метафора или что-то в этом роде, - Крис не хотел бы, чтобы Томас забивал себе голову всяким мистицизмом. Но где-то в глубине души скреблось то самое «а вдруг?» Если индийский шаман не дал Тому умереть сразу же после аварии, вдруг ему ведомы какие-то неподвластные простым смертным методы исцеления? Вдруг он видит, знает что-то такое, что недоступно для понимания прагматикам и скептикам? Еще пару месяцев назад Крис на смех бы поднял себя самого за все эти «а вдруг?» Сегодняшний Хемсворт помнил, как обнимал призрака. Сегодняшнего Хемсворта было трудно удивить. - Это не метафора! - уверенно парировал Томас. - Старик явно на что-то намекал… - Явно не намекают, - фыркнул Крис. - Ну хорошо, зануда! Он неявно намекал на что-то неявное, чего я явно не замечаю, а заметив, явно смогу вновь видеть. - И что же это? - Я не знаю! - Том от досады сжал под одеялом кулаки. - Я думал, что речь идет о предательстве Мирры и моего дяди. Но это так банально и так пошло, что наверняяка садху имел в виду что-то другое. Повисло недолгое молчание, которое Хиддлстон прервал, попросив воды. И пока Крис поил его из трубочки, одновременно считывал показания на мониторах. Слава богу, хоть восстановление после операции шло нормально. Не хватало еще осложнений вдобавок к слепоте. - Ах, если бы можно было с ним как-то связаться! - задумчиво произнес Томас, как только напился. - Боюсь, у него нет инстаграма, - улыбнулся Крис. - О! Да ты умеешь шутить, - хмыкнул Томас, - кто бы мог подумать! - Я вообще весельчак. Что? Не веришь? Да я король шуток! И улыбка Криса стала еще шире. - Ты улыбаешься сейчас, — не спрашивал, а утверждал Том. - Я… да, - почему-то смутился Хемсворт. - Ты улыбаешься, - повторил Хиддлстон, - у тебя красивая улыбка. Крис открыл было рот, да так и замер, не смог ни звука произнести, пораженный. И вдруг почувствовал, что краснеет. Идиот! Дожить почти до сорока лет, чтобы покраснеть от комплимента, который сделал прикованный к больничной койке… пациент? Друг? Любимый мужчина? Не пора ли уже определиться с тем, кем для тебя является этот человек, что сейчас глядит на тебя слепыми глазами, а веселые лучики-морщинки разбегаются от его по-прежнему ярких глаз? - У тебя тоже, - тихо произнес Крис. И увидел, как слегка порозовели острые скулы, как губы Тома сложились в беззвучное «О!», как поднялась и опустилась грудная клетка. Но Хиддлстон быстро взял себя в руки. - Ты обещал, что все расскажешь мне, - напомнил он Хемсворту. - Ты же все вспомнил, - попробовал возразить Крис. Ему не хотелось утомлять пациента разговорами. - А ты от меня что-то скрывал! - повысил голос Томас. - И не надо говорить, что ты не хотел меня травмировать или типа того. Я уже травмирован по самое не могу, еще одна трав… - Том! - позвал Крис. - Том, тебе правда лучше не нервничать. А еще лучше… - А еще лучше поспать, я угадал? Я и так сплю, как сурок, я уже задолбался спать… - Ну хорошо-хорошо, — и Крис мягко надавил Тому на плечи, заставляя того опустить их. В пылу спора тот попытался сесть, чего сейчас категорически нельзя было делать. И Хемсворт рассказал все то, что скрывал от Тома после того, как тот вышел из комы: о клинике, где его нашли, о страшной лаборатории, где проводились исследования неустановленного пока препарата на людях, о том, что, похоже, заправляла всем в этой клинике сестра Мирры, Джая. И по мере того, как Крис вел свой рассказ, Том мрачнел все больше и больше. - Джая не могла сама провернуть это, - наконец, сказал он, едва Хемсворт замолчал. - Ты так уверен в ее непогрешимости? - Джая ученый, - задумчиво ответил Том, - сумасшедший, фанатичный, но ученый. Ей интересен процесс. Но ей плевать на выгоду. А эта сыворотка создавалась явно для того, чтобы получить за нее прибыль. Ты представить не можешь, сколько могут стоить такие вот вещи. - А ты, значит, можешь? - с сомнением поинтересовался Крис. - А ты думаешь, раз у меня респектабельная компания, значит, ко мне никто не обращался? - То есть как? - удивился Хемсворт. - То есть так! Знал бы ты, сколько сомнительных предложений получал я, сколько получали подобных предложений мои конкуренты. Я же говорил — фармацевтический бизнес — штука жесткая. - Окей, ты хочешь сказать, что за Джаей кто-то стоит? Кто? - Может быть, это я и должен увидеть, - после небольшой паузы ответил Хиддлстон. - Это как-то… - пожал плечами Крис, забыв о том, что собеседник его не видит. - Странно, - закончил фразу Том, - но вся история странная, не находишь? С этим утверждением спорить было трудно. - Как долго мне тут валяться? - спросил Том. - Пока не могу сказать, - честно ответит доктор Хемсворт, - ты столько времени провел без движения, плюс голова… понадобится не один месяц… - Что?! Не один месяц?! Да я с ума сойду… - Том! Том, успокойся! - и Крис опять вынужден был удерживать в горизонтальном положении своего беспокойного пациента. - Ты просил не врать тебе, так будь добр воспринимать правду спокойно. У тебя были тяжелейшие травмы. И восстановление будет тяжелым… - Я должен разобраться во всей этой истории! - перебил его Томас. - Как можно скорее. - Но не прямо сейчас, - мягко произнес Крис. Том нахохлился, став вдруг похожим на тощего обиженного воробышка. «Как ребенок! Эгоистичный, упрямый ребенок!» - подумал про себя Хемсворт, ощутив порыв прижать к себе Тома, укутать в объятия, чтобы хоть ненадолго он забыл о своих страхах, сомнениях и обидах, забыл о предательстве и боли. Но Крис задавил на корню этот порыв — кто знает, как бы воспринял это сам Томас. - Сейчас просто отдыхай, - велел доктор своему пациенту. - Я и так все время дрыхну, - буркнул Томас. - Это от обезболивающих. - Так уменьши дозу! - попросил Хиддлстон. - Нельзя, иначе… - Крис! - И не проси! - Крис, пожалуйста! - Хватит с тебя боли! - выкрикнул Крис и сам испугался той силы чувств, что сейчас выплеснулась вместе с этим криком. Зато Томас перестал настаивать на своей глупой просьбе. Крис встал со стула, собираясь уйти из палаты и дать больному отдохнуть, но был пойман за руку и усажен на место. Хемсворт подивился, как это незрячему Тому удалось так ловко схватить его. - Эй! А как же поцелуй на ночь? Ты думал, я забуду? - Хииииидлстон! - Крис закатил глаза и хотел уже было уйти, проигнорировав эту шалость, но вдруг решил: «была — не была!» и, наклонившись, легко коснулся тонких сухих губ. Как он и думал, губы Тома горчили от лекарств, но чуть-чуть, самая толика медовой сладости все-же смогла пробиться сквозь эту горечь. - Полынь и мед, - озвучил свои мысли Крис, глядя в невидящие глаза Тома. - Спи, горький мой. Спи.