Комета

Тишина в подземной тюрьме была иной после того, как Наруто начал появляться здесь регулярно. Мальчик сидел, прислонившись спиной к холодному металлу, и гладил ладонью грубую шерсть на лапе Курамы. Движение было осторожным, почти робким, как если бы он гладил спящего тигра. Курама не одобрял, но и не отстранялся. Это было частью их странного, безмолвного… товарищества — терпеть физический контакт, который, как Курама с удивлением обнаружил, был… не отвратительным. Это было просто ощущение. Еще одно раздражение в бесконечном ряду. — Курама, — голос Наруто, обычно такой звонкий, стал тише, почти доверительным. Он устроился поудобнее, уткнувшись щекой в неожиданно мягкую, теплую шерсть гигантской правой лапы лиса, поелозив носом в пухе. — Ты же знал наших родителей. Расскажи о них, пожалуйста. Никто не хочет. Вода в подземной тюрьме замерла. Даже вечное, едва уловимое мерцание пламени у основания решетки на секунду застыло. Не хватило только крика ворона на фоне. — Ну… — тон Курамы утратил свою язвительность, — Тут не всё так просто, малявка, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Это же я убил их. Он сказал это нарочито прямо. Проверка. Всегда проверка. Ожидал ли он истерики? Проклятий? Слез? В этом был его извращенный интерес — наблюдать, как человеческая привязанность разбивается о камень жестокой правды. Но Наруто лишь глубже уткнулся лицом в его шерсть. Его голос, приглушенный, прозвучал удивительно спокойно: — Знаю. Курама почувствовал легкое, почти незаметное движение — мальчик пожал плечами. — Старик Третий, когда мы просили рассказать, всегда твердил одно и то же: «Девятихвостый убил их. Мертвых не вернуть». Больше ничего. В голосе не было обиды на старика. Не было гнева на лиса. Была пустота. Дыра, которую никто не пытался заполнить. Сам Курама молчал, пытаясь загрузить новую информацию в свой мозг. Где крик? Где проклятия? Где эта бессмысленная, кипучая человеческая ярость? Кьюби медленно повернул голову. Его зрачки сузились, впиваясь в маленькую фигурку, прильнувшую к его лапе. Изумление. Полное изумление поглотило его почти сразу. — Дурак ты, шкет, — наконец прошипел он, но в его тоне не было привычной едкой злобы. Было что-то другое… недоумение. — Другие бы уже давно тут слюной брызгали, орали что-нибудь… Ну, да. Ладно. Он замолчал, отводя взгляд. — …Расскажу, что сам знаю. Сиди и не перебивай. И Курама заговорил. Медленно, четко, будто пытался залезть в самые затворки собственного сознания. Он рассказал о Кушине. Не как о предыдущем сосуде, а как о женщине. Огненной, непокорной, с яростью, которая могла испепелить взглядом, и с добротой, которая согревала, как печь в стужу. О ее одиноком детстве, о том, как ее дразнили за волосы и способности. О том, как она научилась отвечать кулаками и улыбкой. И как в ее жизнь, словно золотая молния, ворвался он. Минато Намикадзе. Лис рассказывал о их встрече — из его уст это звучало не романтично, а скептически, язвительно, но сквозь эту язвительность проступали детали, которые забыть было невозможно: как Минато, самый быстрый ниндзя своего поколения, «случайно» оказывался на пути Кушины, когда ей грозила опасность. Как он слушал ее бесконечные, эмоциональные тирады, не перебивая, с той самой мягкой, все понимающей улыбкой. Как они притягивались друг к другу с силой, которая казалась Кураме иррациональной и глупой. — …Ждали вас, как дураки, — буркнул Курама, но в его ворчании не было злобы. — Готовились. Говорили о будущем. О том, какими вы станете. Как будут звать. — Он умолк. Эти воспоминания были чужими, навязанными, но от этого не менее яркими. Он видел их через печать Кушины: ее волнение, ее страх, ее бесконечную, сияющую надежду. Продолжил рассказ он девятью месяцами ожидания их родителей. Как тихая радость и напряженная тревога наполняли их дом. Как Минато днями и ночами совершенствовал печать, чтобы обезопасить и жену, и детей. — Они любили вас, — выдохнул Курама, и это слово — «любили» — прозвучало из его пасти дико, почти кощунственно, — Даже не родившихся. Как-то по-дурацки, по-человечески сильно. Потом его голос потемнел, стал низким и зловещим, как гром перед бурей. Он рассказал о роковой ночи. О слабости печати во время родов. О вторжении. О человеке в оранжевой маске, назвавшемся Мадарой Учихой. Как он вырвал его, Кураму, из Кушины, подчинив. И как он, Девятихвостый, обрушился на деревню. — Они встали щитом, — резко закончил Курама, — Оба. Передо мной. Защищая вас двоих. Твоя мать… она была почти мертва, но её воля… она держала. А твой отец… — Лис замолчал, его огромная грудь медленно вздымалась, — Он принял решение. Не самое умное. Не самое героическое. Единственно возможное для него в тот момент. Чтобы спасти вас. Образ «Мадары Учихи» повис в сыром воздухе тюрьмы как черное проклятие. Человек, приложивший руку не просто к смерти, а к крушению всей жизни еще до того, как она началась. — Они жили не бедно, — снова заговорил Курама, меняя тему, будто спасаясь от тягостных воспоминаний, — Твой отец был Хокаге. Мать — не последний человек в деревне. Но завещания… они не успели. Их облапошили. Как всегда облапошивают тех, кто не успевает подготовиться к подлости бюрократического мира. Так что никакого наследства у вас нет. Только то, что вам перепадает из милости. Долгая пауза. Наруто молчал, его лицо было прижато к шерсти Курамы, и крупная, горячая слеза медленно скатилась по щеке, исчезнув в рыжей гриве. — А расскажешь о себе? — наконец прошептал Наруто, как и пообещав, не разу не перебив. — Устал, — отрезал Курама, защищаясь, — Довольно на сегодня. Он хотел прикрыть глаза, сделать вид, что спит. Но его Но его чувства, обостренные до предела, уловили другое. Слабое, едва различимое присутствие. Не здесь, в клетке, а за её пределами, в темноте коридора. То самое, что он чувствовал все эти годы — тихий, настойчивый жар. — Выйди из-за стены, — твердо приказал Курама. Он медленно поднял голову, и его горящий взгляд устремился в темноту, прямо на то место, где, как он знал, она стояла. — Трусишка. Сил не хватает мне в глаза посмотреть или что? Из тени, выступила девочка. Босая, в простой безрукавке, она держала голову низко, взгляд прикован к темной воде у своих ног. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты а голова опущена, скрывая стыд — стыд за то, что её обнаружили, за то, что она подслушивала, за то, что вообще осмелилась сюда прийти. — Думала, облапошишь меня? Девятихвостого? — усмехнулся Курама, но в его тоне, к удивлению, не было ни злобы, ни презрения. — Прошу прощения, — едва слышно выдохнула она, пальцы сжав подол одежды. — Не трясись, — резко сказал Курама. — Подними голову. И говори четко. Наруко медленно, преодолевая невидимый груз, подняла взгляд. Ее голубые глаза встретились с испепеляющим алым цветом глаз Курамы. Она не отвела взора. Курама наблюдал. Это было интересно. Не девочка, нет. Не будь она сестрой этого маленького желтого муравья на его лапе, он бы даже не запомнил ее. Его интересовала аномалия. Она не просто существовала рядом. Она взаимодействовала с его — Девятихвостого — чакрой. С той частью, что сочилась сквозь микротрещины в гениальной печати Минато. Она абсорбировала её, не отторгая, а как-то… ассимилируя. Как маленький паразит, блоха, вцепившаяся в его кожу под шерстью. Блоха, которая полностью не справлялась, взрастила в себе дополнительный резервуар для его жгучей чакры, не собирающейся подстраиваться под ее. Это вызывало смутное дежавю, но Курама отогнал навязчивое ощущение. Сейчас важнее было другое. Поглотив часть его чакры, пусть и мизерную, она, по сути, тоже стала… чем-то вроде джинчуурики. Почему она смогла проникнуть сюда, в самое сердце его темницы? Пока что он списывал это на странные легенды о близнецовой связи, на некий симбиоз, возникший из-за их совместного существования, и этого пассивного «паразитизма» со стороны девочки. На первое время. Стоит углубиться в эту тему. Его размышления были грубо прерваны. — Ты тоже тут! Курама, готовый продолжить свою исповедь-наблюдение, буквально обмер, словно на него свалился камень. Наруто, сорвавшись с места, шлепая босыми ступнями по воде, уже мчался к сестре. Его лицо сияло невероятным, смешанным облегчением и восторгом. Он вцепился в Наруко, обнимая так крепко, будто не видел ее несколько лет. — Это Курама! Он знал маму и папу! Он все рассказал! А еще он огромный и пушистый, хоть и ворчит постоянно, и говорит, что всех ненавидит, но он не такой плохой, правда, Курама? А еще он… Поток слов хлынул нескончаемым водопадом. Наруто, забыв, что уже рассказывал сестре обрывки этой информации по сто раз на дню, выкладывал всё заново, с жаром и искренностью. Наруко не перебивала. Она стояла, все еще в его объятиях, и молча слушала. Лишь изредка кивала, кротко наблюдая за огромный тенью с горящими глазами за решеткой. Курама же наблюдал за этой сценой, снова опустив свою массивную морду на лапы, беззлобно сверля спину мальчишки. Он зажмурился. «Черт. Теперь их двое», — пронеслось у него в голове, и мысль эта была полна такого отчаяния, что даже ему самому стало не по себе. Буря миновала, но тишина, что пришла ей на смену, оказалась куда более невыносимой.