Кровь хочет, чтобы ее проливали.

Говорят, что у каждого человека есть тотемное животное. Ну, знаете, такое, на которого ты больше всего похож внешне или внутренне. У кого-то это лев, у кого-то милая и пухлая панда, а у Тяня — волк, внешне сильно похожий на пса. Породистого хоть, и на том спасибо. Под грудью тянет глухой, разрывающей болью и единственное, чем можно заглушить это мучительное явление, — свежий ночной воздух после дождя. Вдохнёшь полной грудью, перешагивая через боль и через лужу, закроешь на секунду глаза и прошепчешь с улыбкой: — пиздец. полный пиздец. Идти выходит автоматически тяжело и устало. Невыносимо хочется спать, уткнуться головой в подушку, и все равно что дышать трудно, все равно что неудобно. Лишь бы закрыть глаза. Хоть на пару часов оторваться от этого мира, в который он пришёл не тем, кем хотелось бы. Холодная осенняя ночь продувает мозги, сквозняком через уши высушивает всю ту воду, что заливали с самого детства про плюсы его способностей. Тяню даже вспоминать, если честно, противно, насколько просто они врали в лицо, вместо того, чтобы выразить свои соболезнования. Тянь бы точно так поступил. Дорогу до дома Чена он помнит наизусть — выколите глаза, но все равно приползёт к брату, чтобы стрельнуть сигарет ну или совета попросить. Работу очередную выполнить. Дом стоит чуть ли не на черте города, зато огромный и богатый. Но добираться все равно пришлось на выловленном такси. Тянь до сих пор помнит, как водитель недовольно сдвинул брови, когда Тянь достал из кармана помятую купюру. Перфекционист хренов. Чен не любит всякие украшения и побрякушки, в его духе минимализм и точность всех деталей. Темно-бурая отделка будто окружает дом огромной древесной корой, в окнах горит золотистый свет, все так аккуратно и идеально, что хочется либо лампочку, как в детстве, разбить, либо днём в обличии волка на газон нассать. Или под дверью, нет разницы, главное — успеть убежать, иначе запрет его в тесной будке на три дня и даже в человеческом обличие не выпустит. Тянь заваливается в дом, как в собственный, и громко орет, поднимая руки и голову так, будто призывает самого дьявола: — братец-братец, покажись! — звучит, как какое-то детское заклинание для проявления призраков. Но выкидывать всякую дурь из башки надо, чтобы вот так весело встретить на пороге. — юморист херов, опять ты? — Чен медленно выруливает из-за угла, улыбается и приглашающе разводят руки: давай обнимемся, ну же! Братья ведь. Друг у друга одни, но Тянь не любит все это вот такое вот это блять фу о чем мы тут вообще давайте дальше. Тянь поджимает руки к груди, втягивая голову в плечи: не-а, без рук, ладно? Поймёт ведь. Всегда понимал, и сейчас тоже, потому что, все ещё тепло улыбаясь, протягивает руку. — по какому случаю? — сигареты вымокли. одежда тоже — Тянь демонстрационно оттягивает ворот футболки, пожимая руку Чена — хотелось бы, вообще, у тебя все вещи свои оставить. если ты, конечно, не против. — пошли, переоденешься — он поворачивается спиной и идёт к деревянной крученой лестнице — как раз надо поговорить. В голосе появляется знакомый привкус металла. Тот, который часто слышится в серьезных деловых вопросах, на разборках с «соседями по бизнесу», тот, от которого становится дичайше страшно, прям до дрожи. И сейчас тоже, особенно когда за стенами дома воет ветер. Тянь слышит его, с трудом поднимаясь по лестнице, и думает, что вовремя пришел, на улице замёрз бы к херам. Сама погода будто зарождает внутри беспокойство, подсказывает, а судя по силе ветра, кажется, даже кричит в самое лицо, что сейчас случится невъебенно жесткая херня. Вылезет какая-нибудь проблема мозолью на руках — ебись со мной теперь, никуда не денешься, или же страдай как сука. Чен раскрывает тяжелую дверь в свой кабинет, которая, к слову, слишком громко скрипит. Впускает Тяня первого, разрешает навалиться на небольшой кожаный диванчик, который немного прихерел с упавшей на него туши и жалостливо скрипнул ножками о ламинат. Тянь запрокидывает голову и просто выпускает из самых глубин души вой. Чисто по-волчьи кроет матом все своё существование, проклинает мир, просит господа, чтобы кто-то приставил ко лбу дуло и снес мозги, размазывая по этому же диванчику. Лишь бы прямо сейчас и быстро. Тянь слышит звон стаканов — глаза закрыты — и звук разбитой вдребезги за доли секунды жизн.. посуды. Резко поднимает голову и только довольно хмыкает, смотря на ругающегося брата. На его недовольную рожу, перекошенную от злости, на неловкие попытки собрать все осколки разом (которые успехом, конечно же, не увенчались), на каплю крови из глубокой полоски на ладони. — нехуй было брать все сразу. — сейчас за своё «нехуй» получишь нахуй. — мне уже давно не пятнадцать, братец. Тянь улыбается, глядя в окно. Погода удивительно точно может поменять настроение человека за долю секунды. Только что Тяню было смешно до усрачки, но сейчас не очень. Сейчас смотришь на ночное небо, снова укутанное тучами и думаешь «опять что ли дождь будет?». И сразу на душе как-то паршиво становится. Хочется залить в глотку чего-нибудь крепкого, желательно содержащего спирт, ещё лучше — что-то вроде виски, но Чен бубнит себе под нос: «Наверное, не судьба нам сегодня выпить» и закрывает дверцу шкафа. Становится ещё паршивей. Потому что на трезвую голову слишком много мыслей приходит, которые иногда в тупик жизненного опыта загоняют. Как это? Ну, когда ты натворил мудацких дел много, но живешь себе припеваючи. А Тянь так и живет. Да, все отлично. В окно с новой силой настойчиво бьет дождь. Матушка природа никак не наплачется, а страдать должен весь город. Ведь много кто не любит дожди. Особенно тот рыжеволосый парень. — а. Чен, я забыл тебе кое о чем рассказать. Он щурит глаза, медленно опускаясь на кресло напротив. Чёрная кожа приятно холодит тело, можно сказать, даже расслабляет, и слова вылетают сами собой. Легко и на выдохе. — вчера случился небольшой казус. — Тянь растягивает гласные, показывая пальцами жесть «чуть-чуть». — что ты опять натворил? — он говорит удивительно спокойно, не смотря на то, что Тянь много раз попадал в неприятные ситуации (мягко говоря). Шум дождя с каждой секундой становится все громче и настойчивей. — вчера в небольшом переулке, когда я вынюхивал наркоту того парня, про которого ты мне говорил, нарисовался один из «белых». ну и мы немного пошалили. — немного это как? — до сломанного ребра и открытого перелома задней лапы. Чен хмуро косится на ногу Тяня. Громко вздыхает, потирая красные от недосыпа глаза. Трёт слишком сильно, очевидно, ловя взглядом звёздочки, которые летают у него перед лицом. — что с «белым»? — тут уже немного другая история. думаешь, как я жив остался при литрах потерянной крови? — Тянь тыкает на своё исхудалое лицо — не видишь что ли? я бледный стал. — ближе к делу, Тянь. — я уже не мог двигаться, боль парализовала тело. и все из-за одной ошибки — знал, что надо было кусать в ногу, но укусил за руку. куда дотянулся — Тянь резко осекается, когда слышит тихое, знаете, братское такое «идиот», но продолжает, подняв ногу, чтобы размять — затекла бедная — он уже готов был сожрать меня, я видел, как у него слюни текли водопадом. но откуда-то шаги послышались. я не соображал, кажется даже в обморок упал на какое-то время. он мне сказал что-то, перед тем как уйти, но я не расслышал. пацан, мой ровесник, в больничку меня повёз, операцию оплатил, даже с мамкой ругался, чтобы «собаку оставить». Чен смеётся, больно ударяя по самооценке Тяня: — ну что, пёсик, какое тебе имя дали? — никакое. я сразу ушёл. тем более, он прочитал имя на цепи. Секунда и Чен меняется в лице, всматриваясь в Тяня. Буквально сверля его взглядом. — что? — Тянь смотрит на себя и не понимает в чем дело — если ты про перевоплощение, то нет — я не спалился, без жертв. — я не об этом. — он поднимается, чтобы рукой влезть за ворот, ладонью прошарить шею, спускаясь по позвонкам на спину. — эй-эй, братец, притормози — Тянь убирает его руки, натягивая ухмылку — я, конечно, понимаю, инцест — дело семейное, но ты для меня староват. Чен поджимает губы и даёт Тяню подзатыльник. На слова «больно» отвечает ещё одним. Злобно смотрит в глаза, говорит тем самым голосом, который значит, что тебе пиздец, тiкай с городу, чувак, в живых тебе не остаться. — придурок, цепь твоя где? За окном будто бы рассмеялся гром. Залился злобным смехом, кажется даже обоссался с ржача — молнии пошли. — неужели там осталась.. Тянь трогает шею и обнаруживает: да, прикинь, идиот, тут реально нет ничего, но скоро будет. По собственному желанию, через шею и последняя за твоё жалкое существование. Хмурит брови, пока Чен, злой и раздражённый, стоит у окна. Открывает нараспашку. Закуривает. На просьбу брата отвечает тихим рыком, и он вроде как в обличии человека сейчас, но рычит точно как волк. — завтра верну ее, не волнуйся. — Тянь, это не шутки твои за триста... — отсоси у тракториста, блять. — Тянь понимает, что надо говорить хоть что-нибудь, лишь бы остановить его развивающийся поток мыслей. Иначе не выйдет из этого дома дня три, выслушивая, как эта вещь важна и нужна. А Тянь и сам знает, как важна. — все будет нормально, я ее верну тихо. как умею. знаю все, не маленький. Чен исподлобья косится на Тяня и, видимо, немного смягчившись, бросает пачку с зажигалкой. Не заслужил, конечно, зато нервы отпустить можно. Но даже сигареты уже не помогают расслабить мысли. — тебе надо ногу лечить. — и ребро. — ты совсем идиот? — Чен за долю секунды оказывается рядом, а Тянь смотрит и думает, что у него со злости, кажется, даже клубы пара из ушей полезли — у тебя, блять, сломано ребро, был открытый перелом, а ты разгуливаешь, как будто ничего не было? Тянь втягивает дым по самые кишки и задерживает дыхание. — да. именно. Выдыхает, пытается вместе с дымом выплеснуть все дерьмо из побитых органов, потому что не стоит лезть на рожон. Тянь идёт по ахуенно тонкому льду, играет на нервах Чена, не пытаясь оправдаться: а кому нужны его тупые отмазки? Чен и в детстве готов был прострелить Тяню ногу, если в словах уловит хоть долю бесполезного нытья, которое его раздражало до зубного скрежета. Тянь думает, что тут два варианта: если братец смилуется, то отправит его на незапланированный отпуск. А если всё-таки нет, то земля ему пухом. Сигаретный дым кружит перед глазами, туманит зрение, и лицо Чена — злое и раздражённое — плохо видно. Но Тянь думает, что для своего возраста он выглядит старше — у него огромные мешки под глазами, в которых он, видимо, носит свои нерешенные проблемы, морщины и, естественно, заебанное выражение. Он глубоко дышит, смотрит чёрными глазами, пытается прокусить эту тупую ухмылку, но понятно, что Тяню срать хотелось на свои болячки. Ему бы сейчас лечь спать, увидеть во сне тарелку с едой и сожрать ее, а за пределами радужных грёз, в реале, жевать собственную футболку или же довольно посасывать палец, сунутый в рот. А ещё он помнит, как в детстве однажды видел радужного пони, который прилетел к нему на таких миллипиздрических крыльях, что Тянь до сих пор смеётся, задыхаясь, когда вспоминает его. А ещё кролика помнит, который.. — ты отправляешься на лечение. — он уже успел уйти куда-то в угол комнаты, чтобы шумно копошиться в ящиках небольшого шкафчика. Он с силой переворачивает содержимое, шуршит, яростно кидает на стол записную книжку. Старомодно пиздец, но достаточно эффективно. Тянь так один раз нашёл одноклассника, с которым не виделся с пятого класса. — я не хочу. — тебя не спрашивают. Тянь протяжно и нарочно громко выдыхает, поднимает челку ладонью и строит довольное ебало. Зачем? Не ясно. — ну хоть отдохну. — даю месяц. изучаешь всю сеть блядильников одного из «белых». информацию скину позже. — он говорит, листая книжку, усердно ищет номер этого идиота, который бесит Тяня до побелевших пальцев, сжатых в кулак. Просто чтобы не вмазать — не прохлаждайся. это не время для отдыха. Тянь кивает, кладя руки на затылок. Придётся, даже будучи больным, вкалывать как сука. А жаль. Хотелось ведь смотреть какое-нибудь дерьмо, прерываясь на смачную дрочку, и умиротворенно засыпать, пуская слюни в подушку. Очень хотелось. День за днём. Все то же самое. Пойти на подработку, по дороге оглядываясь по сторонам, в тесных стенах магазина сонно ходить от стеллажа к стеллажу, сидеть в подсобке, смотря на мозоли на пальцах, потому что со скоростью света упаковывает ебанные овощи в полиэтилен, идти домой, все так же оглядываясь. Искать. Ждать. Но никакого пса не видно. Соседи тоже отрицательно машут головой, пожимают плечами: какая собака? Нет у нас таких, все с хозяевами, а остальных вылавливают и в приют. Рыжий думает: «блять, идиот, надо ж было реально искать в приютах». Шлепает ладонью по лбу с такой силой, что остаётся красный след, и даже немного пощипывает кожу. Но и там нет того самого пса с человеческими зрачками. Ещё один вонючий маленький до пизды приют — ни одного собакена с чёрной гладкой шерстью. Нет нигде. — хозяин что ли нашёлся.. Рыжий сидит за столом, устало сжевывая кашу. Да, Шань любит каши со всякими там фруктами, а что? Полезно ведь и вкусно. — он был ухоженный. его хозяева явно богатые люди, которые о нем заботились. не удивительно, если так быстро нашли — Джия вытирает помытую посуду, пытаясь укладывать ее по местам как можно тише, как будто опасаясь взрыва рыжего. Легкие быстро наполняются воздухом, кажется, даже лопнут, а рыжий рад бы сейчас сдохнуть, если честно. Душу посещает что-то похожее на депрессию и не впустить гостя было бы с его стороны крайне неприлично. Опять идёт сраный дождь. Интересно даже: почему так часто и так обильно? Это закончится вообще? Хотелось бы, потому что уже колотит, как будто капли не по окну бьют, а по голове. Все, чего хочется — отправить в рот последнюю ложку, сказать матери спокойной ночи, предварительно сообщив, что она его больше сегодня не увидит, и уйти в комнату. Зарыться в одеяло. Кожу приятно холодит небольшое кольцо на цепи. Рыжий надел ее под предлогом «чтобы не потерялась» и забыл. Оттягивает, смотрит внимательно и перекатывает на языке такое странное для собаки имя: — Хэ Тянь... интересно, а вернёшься ли ты? Говорят, что у каждого человека есть тотемное животное. Ну, знаете, такое, на которого ты больше всего похож внешне или внутренне. У кого-то это лев, у кого-то милая и пухлая панда. И если бы у рыжего было тотемное животное — это был бы измученный пёс, брошенный всем миром в тени кровавых ручьев.