Кровь хочет, чтобы ее проливали.

— Ещё бы день или два, и я бы тебя, блять, пристрелил. В комнате почти нет света. Единственный луч утреннего солнца пробивается через темно-бордовые занавески и светит прямо в глаза, из-за чего Тянь раздраженно цокает и со скрипом отодвигает стул, чтобы потом, приземлившись, громко бухнуть о пол. И в этой кромешной темноте видно волосы цвета пепла. Сигаретного такого, какой Тянь каждый день тоннами стряхивает со скрученной в бумагу табачной смерти, а этого с шеи стряхнуть никак не может. — Я могу остаться ненадолго, если попросишь, — Тянь кладёт подбородок на ладони, — я же такой милый, со мной так приятно проводить своё жалкое время. Думает: как будто в похоронном бюро сижу, а не у медика-подпольщика. Вокруг все такое деревянное и коричневое, естественно, лакированное и протертое до блеска, что аж противно становится от такого порядка. А ещё думает, что ни на секунду больше не смог бы выдержать этого человека, хотя было до усрачки смешно наблюдать за реакцией на всякие там детские обзывания — Ли размахивал руками, визжа как малолетка. Смешно. Хоть где-то. Шэ Ли опрокидывается на спинку своего королевского кресла и закатывает глаза. — Я уже позвонил Чену. Вали к чертовой матери, умоляю. — Конечно. С радостью. Тянь поднимается, опираясь на руки, устало выдыхает, волочась к двери, чтобы оставить уже это дерьмо позади. Хотелось бы, очень хотелось, чтобы за этой дверью можно было забыть абсолютно все: тяжелое бремя своего проклятия, проблемы семьи и желудок, полный какого-то второсортного пойла, которым напичкал Ли. От этого якобы многолетнего коньяка хотелось блевать. У Чена была бутылка крепкого сорокалетнего. «Надо выпросить», — думает, дергая ручку, но тормозит, слыша за собой зов: — Эй, стой, — Ли приподнимается, чтобы обойти свой стол, проводя пальцами по гладкой поверхности, и встать перед ним, опираясь бёдрами, — ты тогда сказал мне, что нехило раздробил себе кость. Но у тебя был шов. Да и крови, как говорил Чен, потерял много. Ты как до ветеринарки дополз? Ты должен был сдохнуть, как дворовый пёс, но почему-то выжил. — Ждёшь, когда я уже сдохну, да? — Тянь ведёт бровью, прикидываясь, будто ответа на вопрос не знает. Будто дурачок: со смешком выдыхает, тихо так. Глупо. — Не дождёшься, сукин сын. Буду жить назло тебе и таким как ты мудакам. Ли из стороны в сторону вертит головой, посмеиваясь. Прячет лицо за ладонью, устало трёт глаза. — Иди.. Молю тебя, вали уже отсюда, прошу, не возвращайся. Тянь послушно ретировался, даже не хлопнув дверью. Просто вышел. Хорошо, что есть пачка сигарет и в карманах где-то зажигалка завалялась, потому что дышать обычным городским воздухом, переполненным выхлопными газами и отходами всякой промышленной хуеты, блевотно. Втягивать отравленный дым намного приятней, идти, ловя лицом попутный ветер, который тут же резко меняет направление, пощечиной врезаясь в лицо: на в ебало твоё мудацкое, идёшь довольный такой, воздушной походкой. А ведь и правда — почему? Тянь особо никогда не жаловался на свою жизнь, но беспомощность заставляет задуматься: хоть что-то в этой жизни от тебя зависело? Твоё проклятие, на которе ты плевать хотел с Пизанской башни, твоя работа. Жизнь твоя, в конце-то концов, что ты с ней делаешь? А главное — что с собой делаешь? В череде неконтролируемых мыслей мелькает тот самый парнишка, и Тянь осознаёт, что даже лица его толком не помнит. Единственное, что ржавым гвоздем выцарапано в памяти — это огненно-рыжие волосы, яркие веснушки по носу и скулам. А ещё он почти с Тяня ростом. Ну, и добрый очень. Это весь портрет, который он смог собрать, пока усталыми движениями тушил сигарету о кирпичную стену какого-то кафе. Вибрация в кармане почувствовалась раньше, чем прозвучал стандартный рингтон звонка. Тянь с глубоким вдохом запускает руку в карман, тысячный раз напоминая себе не забыть выключить чёртову вибрацию. Нервирует. — Ты вышел? — у Чена тихий, хриплый голос. Тянь иногда не понимает, как можно иметь такую выносливость, чтобы круглосуточно решать проблемы семей и, преимущественно, Тяня, чтобы не спать неделями, собирая информацию на очередного белого, чтобы быть на волоске от смерти, но показать стойкость и продуктивность при явном раздражении и, может быть, даже депрессии. — Ничего не забыл? — Вышел, все нормально. Прогуляюсь немного, Ли сказал, для ноги полезно. — Хорошо. Ключи у тебя есть. — Понял. — Тянь, про цепь не забудь. Не достанешь — закопаю, я достаточно понятно растолковал? — Предельно. — И на том конце провода собеседник злобно кладёт трубку. — Ему надо выспаться. Цепи, фотографии. Тянь и сам знает, что это такое. Тянь трястись начинает от мысли, что может с ним сделать Чен, если Тянь не вернёт пропажу. Вроде бы все просто, как детскими кубиками башенку построить. Но грызёт изнутри сильным ощущением какой-то... несправедливости? Да, точно, именно эта херня медленно гниет в Тяне, заставляет иногда задумываться и терять самообладание и до пизды кому-то важное здоровье. — Похуй. Как был тогда ребёнком, так таковым и остался. Идиот.. Утро, как всегда, началось с болезненного перевоплощения и невыносимо долгого пути до дома, где его, наверное, уже не ждут. Идти получалось очень медленно, уходя от всякой скудоумой школоты, которая просто не может пройти мимо, не кинув какой-нибудь палки под нос, — на, понюхай, а теперь иди и принеси ее. Ты что, не заметил? Я только что ее бросил, да, представь себе. А теперь шагом, псина — но Тянь на такое и в сделке с дьяволом не подпишется. Рычит и скалится. Как волк, сука, а не вшивая дворняжка без хозяев, которая вынуждена скитаться в одиночестве, чтобы найти крышу над головой. Чтобы просто от голода и холода не сдохнуть неблагородной смертью. Но Тянь не псина. Тянь — волк. На душе паршиво. Думает: «Это все погода. Да, точно. Погода», — потому что скидывать своё поганое состояние уже не на что. А погода и в правду херня полная: пасмурно, сыро, временами — по минут пять — льёт дождь. Она, наверняка, со всех сил старается загнать город в депрессию. Вроде бы осень уже должна закончится, но, видимо, у неё свои планы. Вокруг серый цвет: угнетает, утомляет. Снова хочется спать или, если так будет лучше, умереть. Сейчас, кажется, будет хорошо только если Тянь просто закроет глаза, что он, конечно же и делает. Лежит так пару секунд и думает, что холод — это круто. Холод проветривает голову, в прямом смысле — в одно ухо ветер влетает и вылетает из другого. Целый месяц Тянь терпел темноту и антарктический холод дома Ли, ведь он, понимаете ли, не переносит жару, а ещё терпел адские психологические пытки, за что обещал Шэ Ли «выпотрошить через его анус». Да кого это волнует? Рядом тот самый двор, в котором живет его спаситель. Вот же — пара шагов, за полминуты дойти, потом полаять, чтобы мозги от шума пульсировали, а там и сам спустится, Тянь уверен. Главное, чтобы успел, а то здесь собак без хозяев быстро в приюты отправляют, а Тянь там уже бывал — омерзительное место. Воняет, кормят не пойми чем, ещё и люди туда приходят, чтобы «просто посмотреть» и пальцы в клетки сунуть. — Смотрите, но не трогайте псов, пожалуйста, — работник вежливо попросил очередных посетителей, видимо, имея опыт с ампутированными конечностями, — не все собаки добрые. Мы не знаем, что может с Вами случиться. Мужик, пришедший, скорее всего, со своим отпрыском, только махнул рукой и подтолкнул своё чадо в спину: ну же, не бойся, пиздит этот пацан, ниче не будет. Мелкий робко и с видным страхом тянется к решетке, и мишенью оказался кто? Конечно, блять, Тянь, который должен был вытерпеть такое позорище. «Да ни в жизни!», — думает и рычит. Грозно, давая понять, что такая шляпа его вообще не радует. Мальчик дернулся от испуга и убрал руку, Тянь даже почуял сильный выброс адреналина. «Неужели так сильно испугался?». Да ясное дело, он даже от его вида уже конкретно накинул в штаны, а он... эх. Мужик только скорчил недовольную рожу и закатил глаза: — Чего ты боишься? Это же всего лишь бездомный пёс, его тут научат манерам, — он обернулся к работнику и состроил злое лицо а-ля: соглашайся быстро, а то этой же псине скормлю, — верно ведь? — Да-да, конечно же да. Мужик был очень противный: не побритый, с огромным пивным животом и руками, как их привыкли называть, птичьими крыльями. Да и лицо у него было.. подозрительное что ли. Такое часто бывает, вот смотришь на человека и кажется он тебе противным без причины. Мужик на уверенных щах суёт пальцы в клетку, еле-еле впихнув их внутрь, и бьет Тяня по носу. Больно так бьет, с размаху. — Не смей на моего мальчика рычать, понятно тебе? Тянь церемониться не стал. И похуй, что у пацана травма детская останется. Тянь даже не ждёт, пока тот отвернётся, а зачем? Покажешь оскал, рыкнешь разок и открываешь пасть, чтобы резко закрыть и палец этот нахер откусить вообще, чтобы знал, как издеваться над животными, ублюдок ссаный. Но вот мелкого жалко. Батя же заорал, как будто ножом пырнули в печень, замахал рукой, чуть Тяня вместе с клеткой не перевернул. Но надо было отпустить его, а то проблем не наберется. А ещё надо было убраться оттуда, чем быстрей, тем лучше. Хорошо хоть, что Чен, когда отправляет на задания днём, жучок в шерсти прячет, чтобы прийти на помощь, если Тянь не возвращается. Удобно, кстати, Тянь вещь оценил. Кстати об удобствах — на асфальте лежать не очень приятно. Он мокрый и прохладный, а сейчас можно завалиться в дом к.. Тянь думает: «Да как же его зовут-то..?». Думает ещё, что к черту все, а потом придумывает прозвище, которое точно не забудется и которое этому парнише уж точно подходит: «Он же рыжий. Так пусть рыжим и будет». Гениально, господи. Тянь тяжело и лениво поднимается. Ритмично шагает к дому и садится у самой двери подъезда. Он был тут месяц назад, кажется, что никто не помнит его. Будто бы побитой до полусмерти собаки и не было. Надо что-то делать, наверное. Только что Тянь придумал стратегию, которой хотел придерживаться, но облажался в исполнении. Вокруг носятся дети, играют в догоняли, прятки свои эти, лезут в грязные кусты, получают от мамки за это пизды. На балконе мужик пыхтит сигареткой и бубнит под нос, как его все заебало. Вокруг жизнь идёт, такая ритмичная и быстрая, а Тянь в ней будто камень в потоке ручья. Просто стоит, пропуская мимо себя воды, кто-то в него врезается, но тут же исчезает среди других капель. — Неужели.. — на стороне послышался, кажется, знакомый голос, — неужели ты вернулся? Да, это точно он. Рыжие растрёпанные волосы, все такие же короткие и похожие на шипы, веснушки яркие, янтарные глаза. Он подходит медленно и садится напротив. Смотрит и смотрит, смотрит, чего хочет, непонятно. — Это точно ты? Я просто.. — он запинается, зачем-то оглядывается и резко вздыхает, — надежду что ли потерял.. Он запускает ладонь в шерсть на голове, гладит приятно, Тянь такой теплоты даже от родных не получал. Чешет, за ухом водит. Тянь закрывает глаза и, блять, зачем он это делает? Осознаёт сразу, но уже нихуя не исправить уже. Он, блять, скулит. Скулит просто от того, что его гладят. — Идём домой. Обрадуем маму. Рыжий не хочет брать его на руки, ему и в прошлый раз хватило, когда переноску волочил, скорчившись, по земле и думал, что откинется прямо на месте. Он почему-то был уверен, что Тянь пойдёт следом, и не ошибся. Собака волочится точно по его следам, не отходя ни на сантиметр. — А ты у нас дрессированный, да? — Рыжий открывает дверь в дом и протягивает руку, будто приглашая важного гостя, — прошу вас, сударь. Собака только задирает голову и медленно проходит в дверной проем, виляя задом. «Вот же псина», — думает Шань и шутливо проталкивает Тяня внутрь, когда он не даёт пройти. — Мам! — он орет на весь дом. Снимает куртку, стягивает пяткой все те же убитые кеды. Орет ещё громче, — Мам! Я с другом! — Ну что же ты так кричишь? Ты ушёл пару минут назад, почему вернулся? — ее голос все ближе, и шаги слышны: усталое шарканье тапочек. — Какой ещё друг? Она резко останавливается в дверях, чуть ли не роняет полотенце, но парой резких и неуклюжих движений ловит почти сразу же. — Удивлена? — Рыжий сам удивляется с того, что тонет в радостной улыбке. Мать, судя по выражению лица, тоже в себя прийти не может, — я тоже. — Как он.. Шань поднимает руку, чтобы перебить ее: не беги, мать, я и так собирался тебе все рассказать. — Он просто сидел перед дверью подъезда. Вот представь! — Он весело треплет голову пса, — просто сидел и будто меня ждал! Джия смотрит и не может понять: это точно ее сын? Кто его подменил, что это за лучезарный и жизнерадостный подросток? Даже если это Шань, то неужели его все это время могла сделать счастливой всего лишь собака..? Она смотрит, как ее единственная радость жизни играет с псом, просит дать лапу, и как тот радостно отзывается, как будто признав в Шане хозяина. Джия так и застывает в дверях между кухней и коридором, оперевшись плечом об арку. — Он убежал в прошлый раз, — она опускает голову, разглядывает что-то под ногами, — но, может, в этот раз все будет иначе? Оставим его? Реакция за секунду: рыжий резко поднимает голову, смотря на мать глазами полными веры и надежды, параллельно гладя собаку. — А можно? Она тихо усмехается, растянув губы в тёплой улыбке. — Да, — медленно кивает головой, отлипая от стены — думаю, что да. У рыжего в голове ураган носится, и он думает, что этот назовёт в честь своей матери. Там же есть вроде какая-то странная традиция называть ураганы женскими именами, рыжий в хуй не дует, откуда она появилась, но это тупо что ли. Да хер знает. Просто сейчас единственное, чего хочется — подойти к маме и сжать ее в объятьях, услышать нервный вздох с нотами испуга. На спине почувствовать тёплые поглаживания ладоней. А ещё чувствовать, как кто-то медленно трется в ногах и дышит. — Мы пойдём погуляем. Мне же как раз ещё и в магазин надо было, — Шань отпускает маму, кажется, через вечность, — забираю его с собой. — Нет, погоди. Как ты его заберёшь? У него ни ошейника, ни намордника, — рыжий в ответ только равнодушно фыркает, натягивая обратно обувь. Зачем разувался? Сам не знает. — Нет, дорогой, так я тебя с ним не пущу. Рыжий смотрит на неё из-под полуприкрытых век: блять, ну на пять минут же, этот продуктовый в их же доме стоит. Тем более, собака, вроде, разумная, точно дрессированная, просто так кусаться и нападать не будет. Но мать все равно настояла на том, чтобы пёс остался дома «и это не обсуждается». Рыжий заодно сходит и купит всю эту херню, включая корма, жрать-то ему что-то надо. Он ещё и такой огромный, что еды брать придётся точно дохера. Единственное, что сейчас может делать Тянь — это выгибаться, чтобы рыжий мог раскрыть ладонь на его животе, мягко гладя длинную шерсть, чесать за ухом, шутливо хватать за пасть, сжимая ее. Крутиться с одного бока на другой, чуть ли не на голове стоять от той энергии, что прет из него, и которую с радостью забирает рыжий, весело лаять, прямо как в детстве, а потом вспомнить, что тут не за этим. Восстановить дыхание. Свернуться в мягкий клубок у него на кровати и закрыть глаза. Видеть все, что произошло за последние часов пять: уход рыжего с недовольным лицом и его унылый бубнеж, посиделки с мамой, которая была так добра и ласкова, что Тянь подумал: «Блять, в руки каких людей меня занесло?». Бывало, конечно, что его подбирали люди, думая, что он без хозяев, но его сразу сажали на цепь и руками насильно опускали мордой в миску с каким-то якобы «кормом для собак», хотя было больше похоже на отходы одного из промышленных заводов. Да и на вкус было, как дерьмо — как бы иронично не звучало — собачье. Здесь же все иначе: его видят второй раз, всего второй! А так любят, будто он прожил в этом маленьком, но таком уютном доме всю его жалкую жизнь, и в голову приходит лишь одно: «Надо прийти к ним человеком, отблагодарить хоть как-нибудь. Но не ночью же заваливаться? Надо что-то придумать». Они с рыжим всё-таки вышли на улицу погулять, и Тянь ничего более весёлого и тупого в жизни не видел — это было похоже на какой-то фильм наподобие комедии. Тянь нёсся со скоростью света, а рыжий гнался за ним, еле дыша, он кричал ему, что «пора бы остановится!», но Тянь только ускорялся. Потом, правда, получил пендаль по своей крохотной черепушке, похожий на отцовский. Слабый, но с чувством. Со сбитым дыханием, красным лицом от неистовых нагрузок и каплями пота по вискам и лбу. «Блять, — Тянь вдруг понял, что засмотрелся на него, — хорош глазеть, придурок. Ей богу, людей красивых что ли не видел?». И ещё думает: «Вот именно — красивых». А потом просто встает и идёт дальше, но уже спокойным, тихим шагом. Жалко же парня, совсем с ним забегался, запыхался, еле плетётся, вон — аж колени дрожат. Тянь лежит на кровати рыжего и чувствует запах шампуня. Похоже на что-то вроде нектарина.. или ещё каких цитрусовых со сладким запахом, и это настолько успокаивающе, что хочется притереться к мягкому пледу ближе, зарываясь носом в него, чтобы вдыхать этот запах снова и снова. Рыжий сидит за столом, что-то быстро печатает в телефоне. Видимо, там происходит что важное, из-за чего его полностью поглотило в диалог, и он нервно кусает губы, жуёт щеки. Это выглядит на столько же мило, насколько по-детски. А потом он оттягивает ворот футболки, и там блестит что-то серебряное и металлическое. Тянь смотрит, не отрывая глаз, думает, что рыжий всё-таки красавчик. И добрый. Милый в какой-то степени, хоть и бубнит иногда надоедливо, но не без повода. За сегодня он много узнал об этом человеке: во время обеда отдал Тяню куриную ножку, потому что тот не захотел жрать этот корм — сухой и безвкусный — а захотел полакомиться жаренным мясом. Отдал и даже не состроил какой-то недовольной эмоции на лице. Наоборот, улыбнулся, посмеялся даже, мол, породистый же, ему надо королевскую еду подавать. А это была последняя порция. Или вот ещё: он сидел на скамейке, пока Тянь ходил во дворе, просто прогуляться хотелось спокойно, потом дети какие-то подошли и начали крутиться вокруг. Тянь потерял бдительность и его вдруг ногой ударили в бок. Оступился, равновесие не сохранил и в лужу свалился, так рыжий шпану всю поймал и к матерям повёл. Те уж точно им устроят купание в грязевых ваннах за такое. Потом повёл его домой, вымыл, высушил полотенцем. В общем, Тянь «кайфует», как на курорте. И ему нравится. Так, стоп. Что-то металлическое? В голове вдруг щёлкает, и Тянь понимает, что грезил о рыжем. Ну серьезно, что за шутки разума, это просто от хорошего времяпровождения. Это пройдёт, а цепь забрать нужно срочно, поэтому Тянь поднимается на лапы и прыгает с кровати прямо на рыжего. Тот, конечно, не понимает, что происходит. Ему вдруг лижут шею, тянут за футболку. Какие-то странные прикольчики у собачек. Рыжий, честно, вообще не въезжает, что сейчас происходит, потому что пёс только пять секунд назад сам уложился так, как будто собирается от усталости уснуть на десятки лет, а сейчас из него снова прет бодрость, но вот рыжий зарядиться не успел. Он пытается поймать собаку хоть как-нибудь — ерзает — смеётся громко, а потом понимает в чем проблема. — Да понял я, — поднимает руки в знак поражения, — понял. Сейчас отдам, только слезь с меня. Собака послушно опускается и плюхается мягким задом на пол, пока Шань с характерным звоном снимает с себя цепь. — Держи, — надевает на шею, — это твоё. — Смотрит почему-то, смотрит долго, улыбается тепло, а потом встает и идёт к окну, — Тебе гулять не пора? «Пора бы, да», — думает Тянь, но тело подниматься, видимо, не собирается. Опускает голову, разглядывая что-то под лапами, водит хвостом медленно. Впервые за долгое время мечется между мыслями, не зная, что выбрать. Как правильно было бы? Что-то странное вдруг в груди разжигается, заставляет зачем-то остаться в этом доме. Или это кто-то заставляет его? «Поднимайся, придурок!». Трясёт головой, раз за разом проходится подушечками лап по носу, чем вызывает у рыжего шок. Но, рыжий особого внимания не обращает — открывает окно нараспашку и прислоняется поясницей к подоконнику. Зевает, ерошит волосы. А Тянь снова смотрит, не отрывая взгляда. Лениво поднимает свой зад, понимая, что нет сил. И опомниться выходит только когда рыжий аккуратно пальцами проводит за ухом так, что хочется разложиться рядом и позволить долго гладить. Просто потому что это приятно, почти так же... как тогда, в детстве. — Ты только возвращайся, — рыжий вздыхает как-то протяжно и тяжело, — хорошо? Я буду ждать. У него очень красивое лицо, а ещё солнечные блики, прыгающие на бледной коже, дают разглядеть получше каждую рыжую волосинку. Коротко подстриженные иголки, напоминающие горящий июньский костёр. Да и излучает тепла столько же, только вот.. Тянь выпрыгивает в окно: «Думаю, я всё-таки вернусь». Бежит со всех ног: «Скоро закат». — Я эти перевоплощения в рот е.. — Тянь! — грозит сверкающими лезвиями в глазах. Да, он так умеет. Ну, Тянь тоже. Только немного. — Что «Тянь»? Тебе-то хорошо — уколол херни какой-то и все. Без этих мучений. А мне приходится чувствовать каждый день, как из меня будто ель выходит. Хватит ржать! — Тянь хватает подушку с дивана, замахиваясь, чтобы бросить, но останавливается в момент броска. Слишком большая цена последует за такую маленькую шутку. — Тебе не нужны эти препараты. Они слишком опасны. Тем более, инъекции проводить самому тебе точно нельзя — убьёшься. Будет тебе их делать змей в случае чего. Тянь только от воспоминаний о змее покрывается мурашками, и, нет, далеко не от страха, а от осознания, что такая тварь живет на свете. — Лучше уж я сам и убьюсь после. Чен только хмыкает в ответ, не стараясь как-то возразить, Тянь знает, что он сейчас не стает спорить. У него другой вопрос на уме — в глазах видно. Тянь выучил уже, что, если Чен идёт к бару, значит, скоро будет что-то связанное с кровью. Он сразу меняет лицо на холодное. Такое же, как и пойло, которое несет: «Это ещё что? Виски что ли?», — недовольно думает Тянь, но возражать даже и не хочет. Все равно, какой будет алкоголь, лишь бы в нем было много спирта. Лишь бы в отключке валяться хоть часок. Стаканы громко звенят, стукнувшись друг о друга и о стол, от тишины стало неприятно звенеть в ушах. Чен молча льёт в стаканы, и почему-то улыбается. — Я так вспомнил, — он начал говорить очень неожиданно, чем немного испугал Тяня, — детство наше. С отцом, с мамой. Он толкает стакан Тяню, а он так же погрузился в воспоминания. Одновременно невинное, но такое жестокое детство — таким оно ему запомнилось. Молчит, слушая как Чен нервно дышит. — Помню, как мама плела венки из цветов на заднем дворе, пока ты сидел рядом с ней и учился, — продолжает, крутя стакан в руках. Он зачем-то всматривается в него так, будто хочет что-то найти в нескольких десятках градусов, которые совсем скоро окажутся в нем. — Да, — поддержал Тянь, тяжко вздыхая, — я тоже помню. В доме всегда было прохладно, но сейчас стало совсем уж неприятно. По телу бегут мурашки, руки почему-то начинают трястись, но от этого помогает избавиться глоток виски. И тут Тянь задумывается, что Чен похож на алкоголь. Даже если сначала он кажется холодным, то потом обязательно согреет, как сейчас. Путь этой полупрозрачной жидкости отчетливо чувствуется, становится немного спокойней и теплей. — Я помню.. — Собаку, — Тянь перебивает, снова собираясь напомнить о болезненном. Чен не любит, когда Тянь его перебивает, но данный момент он готов отнести к исключениям. Он нервно выдыхает через нос и выпивает весь стакан залпом, запрокидывая голову. Глухой стук стакана о стол, кажется, был слышен в соседнем доме. — Я помню, как хотел назвать его Цзя. А ты не позволил и сам дал ему другое имя. — Да, — Чен улыбнулся, — Куро. Удивительно, как легко воспоминания могут погрузить человека в мысли, и любопытно, насколько далеко может зайти такое самокопание. Сколько лет уже прошло? — Много, Тянь. Даже приблизительно не скажу. Они оба понимают, что долго это продолжаться не должно. Минувшие дни, светлые воспоминания — это все уже за гранью дозволенного. И Тянь берет бутылку, захотев ещё раз почувствовать тепло внутри. За окном страшно вопит ветер, с таким упорством пытается проникнуть в дом, что, кажется, скоро пройдёт сквозь стекло. И, если бы можно было, чтобы Тяня подхватило и унесло куда-нибудь подальше, он бы сам поднялся, тяжелой и уставшей походкой дойдя до ручки, и открыл бы это ебанное окно, как дверь в рай. Но это пойло.. оно такое противное на вкус. И почему только все так сложно? Почему то, что спасает, не может быть полностью идеальным? Оно такое гадкое, что, будь у Тяня альтернатива, он бы в жизни не притронулся бы к хрупкой стеклянной бутылке. На вкус его можно сравнить разве что с дерьмом, но они с удовольствием глотают эту хуйню, потому что привыкли уже, как и в жизни, через не хочу толкать в себя всю боль и все проблемы, сжимая зубы и сжимая веки, когда запрокидывают голову, чтобы влить все это дерьмо в себя по самые ноздри. Чен никогда не любил смотреть на такого Тяня, особенно, когда он варварски пьёт, не отрываясь от горлышка уже которую секунду. Он только недовольно мычит, делая очередной глоток и вытягивает палец в знак внимания: секунду, сейчас будет что-то очень важное. — Ты же знаешь, — начал он, устало потянувшись к ручке небольшой тумбы, — что ты один из лучших бойцов в наших рядах. Тянь ухмыляется, выдаёт в какой-то степени игривое «конечно» и довольным разваливается на спинке дивана. — У меня есть для тебя работа, — продолжает, выдохнув. — Небольшая. Нужно всего лишь тихо устранить никому не нужную белую пешку. Алкоголь Тяня почему-то не берет, поэтому он четко видит брошенный в свою сторону конверт. — Так если это никому не нужная пешка, зачем он тебе? Тянь берет в руки белый свёрток бумаги, и вертит в руках, пока его брат закатывает глаза. Но вопрос был поставлен совершенно логично и интерес Тяня оправдан. Никакая «шавка» никогда не волновала Чена. Он всегда говорил: «Маленькие люди пытаются вырваться наверх, продавая наркоту, они хотят стать баронами. Но эти пустоголовые люди не понимают, что все карты давно разобраны. И даже если им улыбнулась удача, то не на долго». Тянь знает это все, но любопытство берет верх над всякими мыслями. — Это белый двадцати пяти летний уродец. Его дело не такое уж и длинное, но в целом, основной под деятельности ясен. — Чен недовольно сдвигает брови и просит Тяня открыть конверт. — Наркотики. Продажа среди подростков этой дряни и впихивание крупных партий кому попало. Тебе надо устранить его, как умеешь. — Мы не борцы с наркозависимыми. — Чен никогда не объяснял Тяню смысл «устранения» того или иного белого, поэтому Тянь щёлкает зажигалкой, специально глубоко втянув дыма, и выдувает серую тучу в лицо брата. — Зачем тебе это? Не благотворительностью же начал заниматься? — Тянь! — Рассказывай. Иначе я не возьмусь. Никого лучше Тяня в этом деле нет, он легко внедряется в любую кучу, тихо сжимает горло и убивает. Так же тихо. Чену не нравится это условие — он и в правду может просто отказаться, его характер и, особенно, непокорность известны всем в их кругу. Поэтому остаётся только устало прикрыть глаза, пытаясь усмирить злость, и говорить. — Ты знаешь что наш клан состоит из разных фракций. И из разных деятелей. Мы распределили роли между собой и не мешаем друг другу, только если не видим проблем. Отец никогда не станет мешать процветанию того или иного бизн.. — Ну естественно, — Тянь нагло перебивает его, смеётся, запрокидывая голову, — ему бы денег. Да побольше. Чен молчит, сверля его холодным взглядом, ждёт, пока тот замолчит, чтобы продолжить: — Среди наших рядов так же есть наркоторговцы. Они в этом деле десятки лет и очень не любят, когда у них отбивают клиентов. — Понял. Когда приступать? — Сейчас же. Придя в пункт назначения, Тянь понял, что лучше бы отказался от этого дела. Его привели в бар, где должен был отдыхать этот парень. То ли от алкоголя, то ли от усталости очень хочется спать, мигающий красный свет ужасно действует на нервы, начинает болеть голова. — Как люди тут могут находится больше минуты. — Он стоит на входе с Хуа Би и все никак не решается зайти внутрь. — Я не понимаю. — Людям все равно, какой свет, какая музыка, какие столы, стулья. Они приходят сюда, чтобы выпить, отключить голову и отойти от проблем. — Он как всегда отвечает твёрдым, бесчувственным голосом, но в его словах слышится какое-то разочарование. В людях ли или в том, что он не может зайти и напиться до потери пульса. Тянь заходит и направляется к самому дальнему столику, заранее зная, что он забронирован. Берет кофе, чтобы взбодрить усталую голову, и смотрит по сторонам. У владельца этого местечка явно дикая любовь к красному цвету: красная неоновая подсветка по всему периметру, столы из красного лакированного дерева, официанты в красно-коричневой форме. Музыка бьет в уши, даже глушит, потому что Тянь любит тишину. С самого детства в его доме не было ни звука и не дай боже... — Эй! — Кто-то кричит, едва войдя в помещение. — Бармен, мне как обычно! Он каким-то образом сумел перекричать шум бара. Уверенной походкой идёт в сторону Тяня, чем дает ему хорошо рассмотреть лицо. «Да, это точно он», — думает и моментально встаёт, чтобы начать поскорей и так же скоро закончить. Оставляет на столе немного чаевых — что в кармане нагреб — и за кофе. Молодой человек вспыльчив и очень не логичен. Тянь хорошо знал психологию, ему нужна была только одна походка, чтобы установить тип личности человека. «Шаг умеренный, но уверенный. Идёт, оглядываясь: идет либо восхищений, либо нападения. Руки сбиты, любит решать вопросы кулаками. Достаточно». Тянь проходит мимо него, задевая плечом, и немного даже толкая свою жертву. — Эй! — развернувшись взвизгнул он, — ты слепой или тупой? Ты глаза разуй, уебок! Тянь расслаблено и небрежно поворачивается к нему, сунув руки в карманы: — Кто тут что-то вякнул? Извините меня, но.. — он смотрит по сторонам, останавливая взгляд на этом парне, которого друзья называли Хуаном, и с насмешкой продолжает — ребятню с детской площадки у моего дома не слушаю. Он знает, что никто, кроме змея и брата, не вытерпит той самой его улыбки, которую все с трясущимися коленями кличат «дьявольской». Глаза, горящие холодным, враждебным пламенем, блестящие в красном свету клыки — от чего казалось, что они в крови, — такой гадкий и противный, но, сука, такой страшный Тянь в тот момент предстал перед тем самым Хуаном. — Т-ты.. ахуел? — он вдохнул, видимо, чтобы успокоить дрожащий голос. — Тебе что, показать, как Ли Хуан разбирается с проблемными людьми, ушлепок? — Оу, так ты не местный. — Тянь все ещё свирепо улыбается, и страх пробирает до самых костей. — Лучше сидел бы на цепи послушно, шавка дворовая. У Хуана округляются глаза. Видимо парнишку впервые обидел какой-то прохожий, который ещё и сумел заставить его колени трястись, а губы судорожно дёргаться. Он нервно машет руками, часто дышит, оглядывается на своих друзей и подходит вплотную к Тяню, чтобы сказать: — Иди за мной. Тянь только думает, что у него ужасно воняет изо рта и сломан нос. Он идёт за незнакомцем в короткой кожаной куртке, который, видимо, должен был предотвратить удар в спину своего боса (как оно казалось на первый взгляд). Масса из пятнадцати человек вышла на заднюю площадку бара, начиная потасовку. Тянь выполнил половину работы, поэтому сейчас Би, заранее пробравшись на чердак соседнего здания, откуда открывается прекрасный вид на эту небольшую площадку, сейчас с ювелирной точностью из снайперской винтовки расстреливает одного за другим. Тянь стоит, не шевелясь, чтобы ни дай бог не попасть под пулю. Не потому, что будет больно, а потому, что придётся видеть рожу Шэ Ли. Опять. Остаётся один этот Хуан. Было смешно наблюдать за ним и его дружками, которые бешено носились, пытаясь укрыться. Тянь медленно, шаг за шагом, подходит к жертве, а та спотыкается и падает на зад, но все ещё ползёт задом, пока не упирается в стенку. Тянь садится напротив него и, все ещё улыбаясь, говорит: — Интересно как выходит.. — проводит рукой по волосам парня. Он часто дышит и плачет. Горько плачет, прося прощения, — что же мне с тобой делать?.. М? Задушить.. Перерезать глотку.. сжечь заживо.. Как думаешь? Он проводит пальцами по шее. — За.. — Что-что? — с насмешкой говорит Тянь. — Застрели.. прошу... — О, нет, мой друг. Не нужно лить слезы, но так просто ты не уйдёшь. Прости. Он в одну секунду достаёт нож и проводит по горлу парня. Разворачивается в сторону Би и поднимает руку. В знак того, что все готово. Завернуть его оказалось проще простого. Парнишка был легкий для двоих. В лесу холодно — просторы, ничего не задерживает воздух и не меняет его направления. Природа, противный запах крови и ворчащий Хуа Би. — Ты копать будешь, нет? — Нет, — закуривая сигарету. Чиркая спичкой, потому что зажигалка как-то потерялась, — спасибо за предложение. Огонь от спички красив. Он завораживает, греет ладонь, укрывающую ее от несущихся потоков воздуха. Но стоит убрать руку: «Погас». Огонёк на секунду напомнил того рыжего пацана, который его спас — Тянь не отрицает того факта — увидеть бы ещё разок. А сигарета уже кончилась. «Может, как-то познакомиться с ним?». Нет, боже, что ты несёшь? Нет. «Завтра забегу с утра».