Золото в антраците

— Спят они, что ли, с этим Детлаффом? — бубнел ведьмак, пробираясь через усыпанный ложками пол, точно через поляну в лесу, облюбованном партизанами всех мастей, от скоя`таэлей до темерцев: тише мыши, да с оглядкой. Да только он так старательно смотрел под ноги, дабы не нашуметь, что в качестве награды сочно и звонко получил предметом столовой утвари по лбу, резко подняв голову. В благодарность ведьмак с чувством выругался. По дому разнёсся тяжелый, будто задница Ламберта, вздох. — А какого хрена меня это, собственно, интересует? — спросил тот у подвешенного на старой верёвочке металлического обидчика, да тот лишь молчаливо покачивался в ответ. Всё, как Геральт любит: не была б ложка с дыркой, снял бы её, сунул в сумку и ласково звал «Плотва младшая».

Ворон, сидящий на подоконнике, с интересом наклонил голову.

Из раздумий о предпочтениях друга и его связи с этим несносным (ох, звучит как ревность) вампиром ведьмака вырвал шорох где-то внизу. За ближайшие пару часов Геральт совершенно уникальным образом умудрился обзавестись не только слюной вихта, но и кухаркой: болезненно приятной старушкой, грех было не пригреть. Всё, вроде как, шло подозрительно гладко. Только вот почему Регис так таинственно лыбился едва вошедшему в склеп ведьмаку, последний спрашивать не стал (хотя очень хотелось), да и подозрительная схожесть с лицом Йеннифэр, прочитавшей маняще-грязные геральтовы мыслишки, откровенно напрягала. Размышления по этому поводу Геральт предпочёл оставить на приезд домой, а до того момента их ждёт работа, работа, мать твою, а глаза-то какие у него красивые. Чёрт бы его побрал, то есть: убийства чудовищ, работа… Зелье почти готово, остался последний штрих, к которому Геральт абсолютно, полностью готов не был и готовиться категорически не хотел: требовалось только и всего, что как бы невзначай уронить Региса в объятия безумия, чтоб добыть незаменимый, по закону подлости, ингредиент: кровь вампира в состоянии крайнего возбуждения (ведьмак мысленно отвесил себе минимум два подзатыльника и один воспитательный хук в челюсть за то, что далеко-о-о не сразу подумал о раззадоривании именно хищной природы). Устроить вампиру помпезное аутодафе где-то на уровне Радовида, а то и выше, чтоб тот в гробу малость повертелся, за то, что Регис с собой только что сделал, хотелось безумно, но ведьмак и так видел, как тяжело стало другу после сангуриума вперемешку с вороньей кровью, так что прочищение ему мозга оставил на потом. Ну, почти. — Ты спятил?! Ты же завязал! — Геральт, мне льстит твоё возмущение, но прошу тебя, успокойся, у меня не было выбора. Так что жребий брошен. Отправляемся в Тесхам Мутна, а то у меня голова уже идёт кругом, и ты начинаешь слишком хорошо пахнуть… Геральт про себя подметил, что у друга явно извращённый вкус: чего он там учуял, помимо двух видов пота, дорожной пыли, вони от кишок кикимор (Регис честно пытался не смеяться, когда услышал, как ведьмак ворчит за стеной, вытаскивая меч: «Зараза! Я же вас в прошлый раз перебил!», равно как и спрашивать, почему бы не воспользоваться дверью) и стойкого, такого, что никакая вода не смоет его, запаха смерти? — А ты начинаешь меня пугать. Вампира по дороге малость потряхивало, но стойкости его, казалось, не было предела: рядом идёт, считай, бутыль воды, а у тебя в глотке пересохло ещё позавчера. За это ведьмак был ему благодарен. Взамен нашёл взаимовыгодное занятие: пока они шли в пустоте коридоров совершенно мерзостного замка, он отвлекал Региса вопросами, а сам набирался знаний об этом злачном месте, хоть и не знал, на кой чёрт они ему нужны. — Это плохое место, здесь в воздухе смерть. — Очень многие простились здесь с жизнью. — отстранённо пояснил вампир. Ведьмак подметил про себя, что тот явно торопился, предпочитая держаться на почтительном расстоянии от потенциального десерта. Здесь чувствовался не просто затхлый воздух, как в любом подобном месте, о не-е-ет, это сама Смерть гнилостно дышала в затылок, тянула иссохшие пальцы из-за прутьев клеток, будто намереваясь похоронить здесь и белоголового. Последний невольно подумал, что если бы костлявой был позволен отдых, она бы нежилась здесь, на сыром полу, рисуя тонкой фалангой пальца (скорее всего, чужого) на пыли историю человечества. Пробрало даже Геральта: Тесхам Мутна был воистину театром жестокости, и едва ли не впервые за столь долгое время, не человеческой. Замок — не просто клякса, а чернильная бадья на репутации высших вампиров. Куда жутче было осознать, что таких замков по миру ещё предостаточно, и где-то в обсидиановой бездне туннельных сводов по сей день лежат штабелями загубленные людские истории. Где-то на границе между радужкой и зрачком Региса валялись такие же, захороненные аккуратными рядочками в памяти о бурной молодости. Своего апогея калейдоскоп почившего в каменных стенах безумия достиг в центральном зале: клетки по периметру стыдливо жались к стенам, кое-где ещё белели не совсем рассыпавшиеся в труху кости. «Человеческие, — заключил Геральт, наклонившись к одной из них — эти ещё и детские». Ведьмака дёргало всё больше и больше, а абсурдность ситуации так и вовсе любого другого довела бы минимум до истеричного смеха: высший вампир, голодный, с обострёнными инстинктами, наедине с, если верить местным книгам, «низшим существом», обыкновенным кормом, без роду, без имени, без будущего. Седой ухмыльнулся своим мыслям, понимая, что присутствие Региса не страшит совсем. Даже, скорее, греет.

***

Прошло ещё несколько часов прежде, чем они смогли поворачивать назад: звериная морда, к которой Геральт успел малость привыкнуть, наконец превратилась в хоть и измученное, но куда более близкое сердцу (в той части, которую он выделил для друзей, а как же!) и приятное лицо мужчины. Впрочем, радость пропала моментально, когда тот, едва ли в сознании, свалился на прутья клетки, бормоча что-то про зелье. Ведьмак почувствовал болезненный укол тревоги: когда он отскрёб его от железок и повёл в родной склеп, то думал, прямо в геральтовых руках Регис и рассыпется. Бедолага метался, словно в бреду, с несвойственной вампирам горячкой, невнятно мыча слова протеста, сам, мол, пойдёт. Ага, сейчас! Застревать тут ещё хоть на минуту ведьмаку не хотелось, он думал, что наверняка свихнётся, если не уже. — Тише, тише, дружище, скоро будем у твоих любимых дохликов, — ведьмак давно подхватил свою драгоценную ношу на руки, стараясь даже особо не дышать да пульсом не светить, чтоб не раздражать лишний раз инстинкты ещё не совсем адекватного друга. — Эти, как ты вырвал… Вырварзился, — умничал Геральту куда-то в плечо вампир, — дохлики… Не моих рук дело! Ближе к своей обители Регис малость оживился, по-кошачьи (правда, кошка из него сейчас была, скорее, ударенная сапогом) соскользнул с рук ведьмака и вошёл в склеп сам, потом сам упал на кровать и сам вдавил в неё оторопевшего Геральта, который планировал закончить Отзвук, а теперь должен думать о том, как бы не закончить жизнь. Самостоятельность так и прёт, сука. — Регис, — с деланным спокойствием предупредил ведьмак, упрямо глядя в чернеющую бездну глаз-бусин в сантиметрах от его собственного лица. Увидев, что это не даёт эффекта, он, уже мягче, словно пытался объяснить что-то несмышлёному ребёнку, повторил: — Регис, отпусти. Только не того он звал: над ним нависал совсем не тот добродушный Эмиель, это был кто-то совершенно незнакомый и абсолютно Геральту не приглянувшийся: упырь, ощерившийся, с полубезумными бусинами в глазницах, лихорадочно блестящими в свете свечи, едва ли имел право на это имя. Регис был похлеще любой медали с её двумя сторонами: медаль-то, как не верти, всё равно из одного металла, только оттиски разные, а вот с вампиром всё было многим хуже: с одного ракурса, откуда-то из сгустившейся темноты, некрозом растущей в регисовой душе, глядела истинная, постыдная и мерзкая даже самому Эмиелю природа: монстр, не имеющий ничего общего с маломальской моралью, эмпатией и добродушностью, был рождён, вскормлен и выращен одними инстинктами, он жаждал дорваться до долгожданной плоти, то нетерпеливо разрывая бледноватую кожу, то медленно, до аппетитного хруста и мелодичного вопля раздвигая рёбра, чтоб с упоением наблюдать, как мечется ещё живое сердце, будто наивно надеясь сбежать, маленькое, смешное, ничтожное. А в нём, в сердце, кровь, кровь, кровь… С другого, совершенно привычного и обыденного ракурса тебе беззлобно улыбается Эмиель Регис Рогеллек Терзиефф-Годдфрой — Олицетворение Человечности, философ, цирюльник, травник, алхимик, истинный альтруист и профессиональный самогонщик (ох, сдружились бы они с Весемиром!), и, в отличие от своего доппельгангера, он не мог позволить себе бессмысленную жестокость, особенно по отношению к тем, ради кого, по сути, умер. Этот Регис надеялся, что смог угомонить и посадить сидящую в нём первобытную дрянь на цепь, запереть, спрятать так глубоко, куда и сам не дотянется, но сильно ошибся: любой цепи суждено быть вырванной, даже если вместе со стеной, в которую вколочена. «Я стараюсь жить, как человек, но в результате перестаю себя нормально чувствовать как среди людей, так и среди своих». — Регис, приди в себя, Регис, твою… Ведьмака бестактно прервали броском в стену. Теперь чудовище вдавливало беловолосого всем телом в холодные камни, сжимало предплечья седого до синяков, явно забавляясь, будто захмелевший от радости победы (хотя и нечестной) кот, прижавший мыши хвост. От Эмиеля оставался только запах полыни с лёгкой коричной нотой, который давно вытеснил с насиженного места сирень с крыжовником, но аромат этот сильно с монстром диссонировал. Ведьмак закрыл глаза. Упырь прерывисто и хрипло дышал, словно пытаясь запомнить запах мужчины, как голодный путник улавливает дух свежей стряпни из корчмы, почти нежно ведя изуродованным носом от уха до основания челюсти Геральта, а после, прижавшись ещё теснее, вдоль так фальшиво-спокойно бьющейся сонной артерии. Даже сейчас белоголовый не терял самообладания: затаив дыхание, он старался отодвинуть от себя зверя, но это только раззадоривало последнего. Ведьмак выругался про себя: встретить смерть таким идиотским образом, да ещё от клыков близкого, даже, пожалуй, излишне близкого друга, он никак не планировал. Упырь, меж тем, слюняво причмокнул и медленно раскрыл клыкастую пасть, ожидая, очевидно, испуга: скучное ровное биение сердца начинало откровенно злить. Геральт, к своему стыду, потерял на одну долгую секунду контроль над собой, позволив чудовищу победить: вурдалака мелко затрясло, когда он ощутил, как что-то тёмное, зверское и интимное, медленно наполняющее чашу его самообладания, сорвалось и хлынуло водопадом. В голове яростно шумело, жгло виски, перед глазами был только красный туман, вся звериная сущность уже не скулила, а визжала и задыхалась в мольбах сделать это… «Возможно, я совершил большую ошибку». — Регис, нет. — Отрезал ведьмак с таким стальным тоном, что даже чудище ошарашенно клацнуло зубами у самой глотки, поднимая взгляд на жертву: непреклонный даже в лапах самой смерти, готовый драться даже с завязанными руками. Зверь отозвался низким, словно насмешливым, рокотом, приблизившись к лицу седого настолько, что их лбы соприкасались, как бы надеясь увидеть в золоте холодных глаз хоть отголоски такого сладкого и понятного, но давно забытого животного ужаса. Всё смотрел, смотрел, да не находил. Потрясающий попался экземпляр, до того диковинный, что возбуждал нечто ещё более низменное, чем хищническая натура. Его невыносимо хотелось сломать, разбить, оставить от него только медленно тлеющую память… Монстр замер, словно его что-то сильно напугало. Вдруг упыря забило крупной дрожью, он с каким-то странным, болезненным отчаянием вцепился в Геральта и, заглянув в его лицо напоследок особенно пристально, отпрянул. Ведьмак потянулся за мечом, но понял, что происходит, когда бусины уступили место привычному антрациту, и остановил ладонь в паре сантиметров от рукояти: сгорбленный от вселенской, убийственной даже для бессмертного, усталости, алхимик тяжело осел на пол, совсем утратив звериный оскал. Впрочем, не то чтобы он выглядел намного лучше: любой нормальный человек, завидев Региса, начинал бы копать яму, настолько он за живого сойти не мог: бледный, покрытый сетью чёрных вен, с глазами до того потемневшими, что если б не бакенбарды, можно было подумать, что у него оголился череп. Вампир отполз от ведьмака в самый доступный и самый дальний угол и, похоже, потерял сознание. Геральт сполз вниз по стене, не веря своей удаче, судорожно хватаясь за, о боже, абсолютно целое горло. Сердце больно билось о рёбра, ведьмак, словно рыба на песке, глотал такой желанный воздух, не слыша сейчас ничего, кроме шума крови в ушах. Картина вышла бы просто потрясающая: героически одолевший монстра ведьмак в золотой дымке окрестных свечей, льющихся по седым волосам божественным светом и само чудовище, объятое тьмой, едва различимое в скромном закутке полотна. Вскоре седой, переведя дух, беззлобно выдохнул в темноту: — Я тебе, блядь, зуб вырву, дружище.