Можно на пересдачу?

25 мая. День филолога. Вечер.

      Неофициальное празднование вновь проходило на территории детского лагеря, пока еще закрытого до летней поры. Группы выстроились у входа, и теперь им снова начали зачитывать правила безопасности и прочие рекомендации поведения, которые все за год успели позабыть.       Странно было видеть здесь, среди студентов, молодых преподавателей. Алина Александровна — учитель немецкого языка, Сергей Иванович — учитель античной литературы, в котором студенты души не чаяли, и… Алексей Владимирович, философ, возвышающийся над двумя остальными преподавателями. Впрочем, именно они и ввели традицию отмечать день филолога не только в стенах родного университета, но еще и вне. Понятное дело, что все оплачивалось не из их кармана: желающие отмечать скидывались по не такой уж и большой сумме.       Говорили обо всем, однако Соня не слушала никого — ее внимание было приковано к предмету воздыхания. Странная штука — жизнь. Сегодня ты ненавидишь своего преподавателя философии за его принципы, а завтра уже целуешься с ним в съемной квартире. А послезавтра… А послезавтра уезжаешь домой, понимая, что, скорее всего, этот поцелуй ничего не значил для него. Уезжаешь, потому что «за квартиру платит этот гад». А философия… А что философия? Соня уже выучила большую часть билетов, осталось лишь повторять. Она пересдаст и все встанет на круги своя. Она — студентка, он — преподаватель философии. Не более.       И вот заговорил он — философ, — и побледневшая от накатившей грусти Соня навострила уши, будто локаторы. Собственно, он и не собрался говорить, но смотреть на то, как бедная Алина Александровна старательно пытается перекричать бушующую толпу уже подвыпивших студентов, было невыносимо. Они на одном введении застрянут до утра.       — Уважаемые студенты, — начал мужчина, прочистив горло, выйдя вперед. — Я понимаю, что… — но, кажется, и его почти никто слушать не собирался. А ведь ему самому хотелось хоть немного расслабиться. Тогда он вдохнул полную грудь воздуха. — Молчать! Совсем оборзели! Посмотри на них, приехать не успели, уже набухались! — и командным голосом рявкнул так, что замолчали все, а бедная Соня, стоявшая в первых рядах, аж подскочила, зажмурившись, чем вызвала снисходительную улыбку на губах философа. — Извини, — коротко бросил он, легко потрепав девушку по плечу, и та секундой же зардела, стыдливо опустив глаза вниз. А Алексей Владимирович продолжил. — Я понимаю, что всем вам хочется веселиться, а кто-то приехал сюда уже навеселе. Да? — как-то уж слишком гневно он глянул на толпу поддатых ребят, заставив их перестать шептаться. — Но давайте не забывать в первую очередь о безопасности, а во вторую о взаимоуважении. Я очень надеюсь, что никто из тех, кто сдает мне философию и историю, не забыл об этом, потому что я помню каждого из вас, пусть не поименно, но в лицо уж точно. Второе. Это я говорю для тех, кто здесь впервые и не знает, что к чему. Это мероприятие — неофициальное. Повторяю для страдающих глухотой — неофициальное. Это что значит? Это значит, что ничего не должно дойти до официальных лиц, то есть мы ничего в соцсети не выкладываем! Ничего: ни фоточки, ни видосики, ни сторис, ни геолокацию. Иначе для нас закончится вся работа здесь, а вы быстро окончите обучение. Это всем понятно? — все, как стадо, дружно кивнули с гулким эхом вроде «угу». — Отлично. Дальше. Пожалуйста, следите за тем, сколько вы пьете: если вы понимаете, что вам нехорошо — не нужно на спор выпивать еще две бутылки водки без закуски! Не повторяйте чужих ошибок и не ведитесь на недалеких подстрекателей, круче от этого вы не станете. Если же вы перебрали, и я вижу, что вы начинаете буянить, я просто вызываю такси, и белая машинка домчит вас до вашего дома. Так уж и быть, немного раскошелюсь. И последнее, — философ страдальчески вздохнул, качнув головой, будто именно этот пункт его доконал больше остальных. — Если вдруг у кого-то прижмет так, что терпеть ну невмоготу просто — не закрывайтесь в туалетах, идите в комнату и там делайте дела свои. И предохраняйтесь, мать вашу! Что вы ржете?! — кинул он в сторону захихикавших девушек. — Я не напридумывал себе. Так как практика показывает, что наши студенты мало заботятся о своем будущем и здоровье… Если вот, ну все, горит у вас, как секса хочется, а резинки нет — подходите, поделюсь своими кровными. На этом, думаю, все. Да? — обратился он к стоящей рядом Алине Александровне, и та кивнула. — Все. И не пытаться взять кого-то без согласия — это уголовно наказуемо. Веселитесь! — закончил философ, краем глаза глянув на раскрасневшуюся от его пылких речей Соню.       Быть может, она и хотела что-то сказать ему, когда толпа рассосалась, однако не успела. Анька, схватив ее под руку, утащила в самую пущу веселья.       — И что? Просто поцеловались? И он даже ничего не сказал? — затараторила Лабзина, втащив подругу в комнату в одном из одноэтажных корпусов. Она усадила ее на кровать и села напротив, вновь начав допрос, которые вела уже на протяжении нескольких дней. — Ну что ты как рак вареный, в самом деле! — всплеснула Аня руками, стянув с себя рюкзак и выудив из его глубин по бутылке Мартини и Швепса.       — Мы выпьем все? — охнула Соня, глядя на литровую стеклянную емкость. Она пила раньше, но в гораздо меньших количествах.       — Так мы ж не чистым, а бадяжить будем. Тем более никто силой в тебя вливать ничего не будет, — пожала она плечами, все же разливая на двоих. — Давай, за нас, за филологов начинающих, — подвинула блондинка пластиковый стаканчик подруге, и Соня, немного подумав, взяла его в руку. Не всегда же ей мамочку слушаться, в конце-то концов, правда ведь?       Они стукнулись стаканчиками и отпили понемногу.       Медленно, но верно Соня пьянела, а вместе с тем в голову лезли всякие мысли о том, что неплохо было бы поговорить с Алексеем, разъяснить все. Да и Анька-подстрекательница не отставала, все подначивала подругу сделать первый шаг.       — Давай, еще по одной, и иди, — не унималась блондинка, вновь пополнив стаканчики. Мартини сладкой струйкой скользнуло по горлу, вызвав новый прилив жара. Анцева уже вся покраснела и теперь дергала воротник футболки, пуская прохладный воздух под одежду.       — Что-то мне как-то нехорошо, — выдохнула она, принявшись обмахиваться ладонью.       — Это скоро пройдет, иди подыши свежим воздухом, быстро отпустит. Может, философа встретишь, — заиграла Анька бровями. — Ну неужели он бы просто так поцеловал тебя? Ну? Взрослый же человек, ему не до этих глупых игр во влюбленность.       — А если он все же решил от меня так отвязаться? Вдруг он подумал, что я какая-то ветреная? — Соня честно завидовала такому вечно оптимистичному настрою подруги. Лабзина во всем искала плюсы, в то время как Анцева — подвох.       — Ты — настоящий параноик, Сонь. Как ты себе это представляешь? Поцеловать, чтобы человек к тебе не лез больше? Ну бред же, ей-богу. Поговори с ним. Не сожрет же он тебя, в конце-то концов.       — А если…       — Соня! — взвыла Лабзина, перебив подругу, глотнув алкоголь прямо с горла. — Никаких «если» быть не может! Пока ты не поговоришь с ним, ничего ясно не станет.       — А вот если бы… — вновь завелась Соня, стараясь разобраться, а нужно ли ей самой это все?       — Если бы, если бы… Если бы росли во рту грибы, были бы мы сыты! Сонь, я тебя сейчас тресну, честное слово — надоела нудеть! Чего ты боишься? Быть отвергнутой? Так это ничего, все проходят через такую херню, а в твоем случае и то маловероятно. Мать тебе пальчиком погрозит? Ну, погрозит — дальше что? Она же сама была в твоем возрасте!       — Она же хочет, чтобы я только об учебе думала…       — Ты на бюджете, твою мать! А я — на платке, и то не ною, хотя родители копейку к копейке собирают. Ты такая интересная, вот серьезно. Обложила себя выдуманными проблемами и сидит плачется. Ты на бюджете, у тебя все здоровы и живы, а ты боишься пойти и поговорить с мужиком, который понравился! Ты же так всю жизнь в унитаз спустишь.       — Ань, чего ты завелась-то? Я ж просто сказала.       — Я просто ответила. Иди к философу, объяснись и перестань дрочить мозги себе, мне и ему, — Анька, уже не выдержав нудных размышлений подруги, буквально вытолкнула ее из комнаты, захлопнув дверь. — И не возвращайся, если не поговоришь с ним — не пущу! Поняла?       — Поняла, — сухо бросила Соня, затаив на Лабзину обиду, хоть и сама не поняла, за что.       В скитаниях по лагерным площадкам Анцева провела не больше десяти минут, заприметив мужчину в одной из беседок. Он расположился там с остальными преподавателями и теперь потягивал пиво из стеклянной бутылки. Они что-то громко обсуждали и смеялись, бурно жестикулируя.       Соня стояла несколько минут, затаившись в кустах, как сталкер на минималках, пронзая взглядом философа. Все порывалась пойти, но каждый раз одергивала себя. Помялась на месте как старый козел еще пару минут и шагнула вперед, ощущая, как трясутся коленки. Девушка подошла к беседке, и преподаватели прекратили свой разговор, озадаченно глянув на студентку.       — Алексей Владимирович, можно вас на минутку? — робко пропищала она, прикусив щеку изнутри. Мужчина только отставил бутылку на стол, и, кажется, он даже не думал насмехаться над раскрасневшейся ученицей.       — Конечно, — поднялся он со скамейки. — Я отойду? — обратился философ к коллегам.       — Да ради Бога, — бросил Сергей Иванович, возобновив диалог с учительницей немецкого.       Алексей Владимирович коротким кивком указал в сторону, и Соня без лишних слов отошла подальше от беседки, да и от других лишних глаз. Никому не нужны слухи, пусть даже и неподтвержденные. Ей бы пришлось мириться с насмешками со стороны, а ему, возможно, грозило даже увольнение.       — Что-то случилось? — спросил мужчина, зайдя подальше в лес, окружающий лагерь.       — Да, — осторожно начала Анцева, прощупывая настрой философа. Ей было до жути неловко стоять с ним наедине, когда они с момента поцелуя не перекинулись и парой фраз. Ей — стыдно, а ему, по всей видимости, некогда. Алексей был всего на семь лет старше, но отчего-то Соне казалось, будто он невероятно взрослый и смотрит на нее, как на глупого влюбленного ребенка. Обидно даже как-то. — Я хотела поговорить с вами про тот… — она запнулась, подбирая слова. Стеснение просто не давало возможности нормально высказывать свои мысли, будто все, что произошло — лишь ее фантазия. Будто для Алексея Владимировича ничего и не было вовсе. — Про тот день, когда вы починили мне розетку. Я хотела вас поблагодарить. Наверное, если бы не вы, хозяйка заставила бы меня съехать, — Соня натянула дружелюбную улыбку, заглянув в глаза преподавателя, моментально краснея в лице. Ей не хватило смелости. Опять.       — Ну, во-первых, не «вы», а «ты», — мужчина почти незаметно улыбнулся, глядя на смутившуюся студентку. Нужно быть идиотом, чтобы не понять, для чего она на самом деле позвала его, только хотелось, чтобы Анцева сказала это прямо, а не так завуалированно. — Мы же договорились. А во-вторых, я думаю, что хозяйка не такой зверь, какой ты ее представляешь. Думаю, она бы поняла всю ситуацию, тем более ничего страшного не произошло. Всего-то тумблеры выбило, — пожал он плечами, заприметив бревно. — Не хочешь присесть? А то стоим, как кони в стойле.       — Было бы неплохо, — громко сглотнув, согласилась Соня, сев на бревно. Рядом тут же приземлился Алексей, вытянув пачку сигарет из своей олимпийки. — Не могли бы вы… Не мог бы ты курить в другом месте? У меня начинается кашель от дыма, — коротко пояснила она свое мнимое недовольство, краем глаза смотря на красно-белую упаковку.       — А, да, конечно, — философ даже не возразил, послушно убрав сигареты обратно в карман.       Повисли долгие минуты давящего молчания. Он смотрел вперед, перед собой, подавляя желание потянуться за зажигалкой. Она смотрела под ноги, не зная, что еще сказать. Все было слишком нелепо.       — Я думала вы… То есть ты не такой, — Соня заговорила первой, сменив тему на более нейтральную. — Я имею в виду то, что вы употребляете алкоголь. Извини, это, наверное, все глупые стереотипы, — быстро одернула она себя, осознав, что вновь несет какую-то ересь. Мысли совсем не вязались в правильно построенное внятное предложение. Мозг будто отключился от волнения.       — Соня, мне всего двадцать шесть, а не девяносто, — снисходительно тихо засмеялся философ. — Я еще молод и полон сил. Работа преподавателем не делает меня заложником профессии, у меня такие же потребности и интересы, как и у многих моих ровесников, — мужчина повернул голову, взглянув на волнующуюся студентку. Она будто на экзамене сидит, именно такой он и запомнил ее, отвечающую Канта. Испуганную, заикающуюся, с заплетающимся языком и огромными глазами, как Бэмби. — А ты? Все такая же прилежная студентка? Учишь билеты? — спросил он, намекнув на стремительно приближающуюся сессию. Еще неделя, и ему вновь придется слушать невнятные ответы, спутанные факты и междометия: «э», «ну», «как бы», «и во-от».       — Учу, — кивнула Соня, нахмурившись. Последнее, о чем ей хотелось думать, так это об экзаменах, еще немного — и она начнет мешать валериану с пустырником, потому что нервы были накалены до предела, в основном благодаря матери, а не подготовке. — Осталось около десяти, может, даже меньше.       — И что же, даже Канта выучила? — философ усмехнулся, но как-то по-доброму, без попытки как-либо задеть девушку.       — Именно его выучила. Другие билеты более или менее запоминаются, а Кант этот… Я все равно ничего не понимаю. Перечитываю по несколько раз и все без толку, — Анцева всей душой возненавидела это билет. Она бы душу дьяволу продала, лишь бы хоть немного уловить суть.       — А если он тебе опять попадется? — продолжил подначивать Алексей, улыбаясь уголками губ. Выбор билета — это, конечно, та еще фортуна-лотерея, только с удачей у Сони были проблемы, и мужчина даже усомнился в том, что два раза подряд один и тот же вопрос достаться не может. Но тогда бы он от души посмеялся над судьбой, а, быть может, пощадил бы мученицу сессии.       — Тогда мне придется мириться с четверкой.       — Э, нет. Мы так не договаривались. Я сказал, либо «отлично», либо «удо».       — Я помню, — тихо согласилась девушка, совсем поникнув.       Эхом по вискам било «удо». Тройка не конец света, только почему-то Соню это мало волновало. Точнее сказать, не ее, а мать. Та жаждала отличных плодов обучения, а девушка просто стыдилась признаться, что пошла на пересдачу. А вдруг осудит? А вдруг скажет, что не оправдала ожиданий? До смешного дико. Будто она рожала дочь лишь для того, что довольствоваться ее пятерками и кичиться перед знакомыми успехами дочери-умницы-отличницы-красавицы-комсомолки…       То ли алкоголь так в голову ударил, то ли еще что-то, но Соня уже не могла держать все в себе. Так захотелось заплакать от безысходности. Почему нельзя просто поддержать? Почему нельзя сказать: «Все хорошо. Это просто оценка. Тебе не нужно зарабатывать мою любовь». Неужели это так сложно?       И слезы сами собой заструились по щекам, а Соня впилась в край своей футболки. Отлично. Что могло быть хуже? Прекрасно, просто невероятно.       — Анцева, ты чего? Плачешь? — нахмурился философ, когда услышал тихие всхлипы и надрывные вздохи девушки, которые она так старалась подавить. Студентка отрицательно качнула головой, прикусив губы. — Что «нет»? Я же слышу, — он встал с бревна, и Соне на секунду показалось, будто он собрался уйти, только в следующий момент Алексей сел перед ней на корточки, заглянув в лицо. — Что у тебя с чувством юмора, Сонечка? Я ж просто сказал, а ты сразу в слезы.       — Это… Это не из-за вас, — пробормотала Анцева, глотая слезы, что только сильнее полились, теперь уже от стыда.       Кондратьев только сильнее нахмурился, заглядывая в глаза девушки. Он аккуратно убрал ее темные волосы за уши и положил одну руку на коленку студентки.       — Тебя обидел кто-то? Приставал?       — Нет, — девушка вновь замотала головой, всхлипнув. — Это так… Боюсь, что мама заставит забрать документы из университета, если я получу тройку.       Алексей Владимирович долгий момент смотрел на Соню, как на умалишенную, а потом вздохнул, закатив глаза.       — Тьфу! Я думал, что-то страшное случилось! Сонь, ну ты даешь, — мужчина усмехнулся, а Анцева только сильнее разревелась. — Нашла из-за чего плакать. Не заберет она ничего.       — А если заберет? — жмурясь от слез, протянула девушка, вздрагивая в плечах.       — Меня тоже ругали за плохие оценки. Вообще обещали в унитазе утопить. Что ж мне теперь тоже заплакать? — философ смотрел на студентку, выжидая реакции. И как-то даже от души отлегло, когда Соня невольно улыбнулась.       — В унитазе? — переспросила она, вытирая слезы с щек.       — В унитазе, — кивнул Кондратьев. — Это мать мне так угрожала, а я бегал к бабушке жаловаться. Она каждый раз говорила, что голова не пролезет, а я утверждал, что мамка все равно запихает, — Алексей улыбнулся, когда девушка тихо засмеялась, шмыгая носом. — Все, давай, подбирай сопли. Иди сюда, ранимая душа, — мужчина встал, потянув за собой Соню. Она легко поддалась, поднявшись с бревна, угодив прямо в объятия философа. — Это всего лишь оценки, — беззаботно добавил Алексей, принявшись успокаивающе гладить шатенку по голове и спине, когда она ткнулась носом в его грудь, спрятав заплаканные лицо в черной футболке. — Я тебе больше скажу: мало кто на оценки в дипломе смотрит. Тем более ты знаешь больше, чем на тройку. Ты же умная голова, Анцева.       — Но не на пятерку, — тихо пискнула она откуда-то снизу, сжимая в кулаки олимпийку преподавателя.       — Ох уж этот синдром отличника. Неужели какая-то пятерка стоит стольких нервов?       — Не стоит.       — Вот. Напилась бы уже десять раз, а она слезы льет. Анцева, ты всю молодость прозеваешь. Чтобы просто мамке угодить? Ты на платке? — отрицательный кивок в ответ и ничего больше. — Тогда я вообще не вижу причины для паники. В конце концов, мать рожала же себе дочь, а не собаку для выставок.       А Соня продолжала молчать. И не то чтобы ей было нечего ответить. Она попросту утопала в аромате, исходящем от философа, и старалась как можно теснее прижаться к мужчине. И так тепло оказалось в его объятиях, так уютно, что стало уже все равно на пересдачу, на осуждение матери и прочую ерунду. Сейчас хотелось только одного — постоять вот так еще немного.       — Ты меня слушаешь, Соня? — саркастично поинтересовался философ после долгих минут пылкого монолога, на который не последовало никакой реакции. Мужчина немного отстранил от себя девушку и поднял ее лицо кверху, обхватив пальцами подбородок. — Успокоилась? — он заглянул в покрасневшие глаза, радостно отмечая отсутствие слез.       — Извини… Кажется, я пригрелась, — Соня поспешила отстраниться и начать неловко оправдываться, наблюдая за тем, как Кондратьев снял с себя олимпийку, а затем накинул ее на узкие плечи студентки.       — Вот так лучше, — он заботливо поправил кофту на девушке. — Нужно идти, а то за вами, студентами, только и нужно следить, чтобы не учудили чего-нибудь эдакого.       — Спасибо, — тихо поблагодарила она преподавателя, когда он уже развернулся, чтобы уйти обратно к коллегам. — Подожди.       Она остановила его, теперь смотрела, как мужчина развернулся обратно, взглянув на нее. Сознание кричало: «Спроси! Скажи прямо!». А язык… Язык просто отказывался проговаривать нужные слова, и Соня стояла, не зная, куда деться. Спросить бы, да и к месту. Не трепать себе нервы. Только почему-то спрашивает совсем не то, что хотелось:       — Те фотографии… — вспомнилось ей вдруг то сообщение, которое она по ошибке отправила ему, а не Аньке, и краска вновь прилила к лицу.       — Я удалил их, можешь не волноваться. Я не занимаюсь распространением подобного, — пожал он плечами, глядя на краснеющую, мнущуюся на месте девушку. — Что-то еще?       — А тот поцелуй… Это была шутка? — неуверенно спросила Соня, потупив взгляд. Со стороны послышался тяжелый вздох, и девушка нервно сглотнула. — Просто скажи это, чтобы я перестала накручивать себя, начала нормально готовиться, а не думать только о тебе… — она прикусила язык, поняв, что ляпнула лишнего.       — Знаешь, у меня достаточно разных студенток. Высокие, низкие, полные, худые, блондинки, брюнетки. И все они прекрасны, я уже говорил об этом. Но почему-то я не целую никого из них, — мужчина шагнул обратно к студентке, положил руку на макушку, потрепав волосы. — Только тебя, — он подошел вплотную. — Я, может, и садист. Так вы меня называете? Но так шутить даже для меня низко. Посмотри на меня, Соня, — потребовал Алексей, и девушка послушно подняла взгляд темных глаз на преподавателя.       Тело пробила мелкая дрожь, когда теплая ладонь коснулась лица шатенки. Мужчина обвел пальцем линию подбородка, погладил щеку и коснулся подушечкой уголка губ. Кондратьев долго смотрел в глаза девушки, пока она сама не потянулась к нему, встав на носочки.       — Ты такая красивая, — тихо добавил Леша, обняв девушку за талию. — Как прекрасная муза из античной литературы, — он улыбнулся и сам, наблюдая, как мило начинает улыбаться Соня, краснея в лице сильнее.       Она поцеловала его первая, потянув за футболку, заставив наклониться. Робко и нежно коснулась его губ своими. Неуверенно обхватила нижнюю. Вся покрылась мурашками, ощущая, как философ гладит ее по спине, обнимает крепко. И сама потянулась, чтобы обнять его за шею, пойти дальше, скользнув кончиком языка по губам, по контуру, толкнувшись им в рот брюнета. От него пахло табаком, но даже это не отталкивало. Она шумно выдохнула, коснувшись языка мужчины своим, едва дрогнув в крепких руках, но не теряясь. Соня одной рукой зарылась в волосы преподавателя, второй же гладила его шею, боясь сделать что-то не так.       Леша даже не думал пока что брать инициативу на себя, позволяя девушке делать все, что ей захочется. Он пошел в наступление лишь тогда, когда отступила сама Соня, видимо, решив, что страшному философу не нравится. Он крепче обнял студентку, подмял ее мягкие губы. Его язык уверенно касался языка Анцевой, играя с ним, дразня. Ловко слизнул сладкие остатки Мартини с уголков губ, позволяя шатенке сделать один крохотный вдох, и вновь вернулся в рот.       Одна горячая ладонь медленно сползла с талии на ягодицу, нежно поглаживая упругое полушарие через ткань джинсов. Сначала сжал аккуратно, стараясь не спугнуть Соню. Затем чуть увереннее, словив ртом ее тихий выдох. Она не отвергала его касаний, наоборот, принимала с большой радостью, покрываясь мурашками и дрожью.       Проклятого воздуха снова не хватило, Соня отстранилась, принявшись шумно глотать его ртом. Стоило бы уже начать учиться дышать через нос, но сколько бы не пробовала — неудобно, даже противно.       Она коснулась носом щеки Леши, прикрыв глаза, вдыхая его запах вместо кислорода. Кондратьев улыбнулся лукаво, поглаживая девушку по спине, успокаивая. А кожа горела под его руками, покалывало от жара, от ненапористых, но уверенных касаний.       — Мне нужно идти, иначе заподозрят что-нибудь, — шепнул философ, коснувшись губами виска студентки. Анцева лишь недовольно замычала, крепче обнимая мужчину за шею. Кондратьев тихо засмеялся, вновь целуя ее в висок. — Отпусти философа к другим противным преподам.       — Не хочу, — Соня встала на всю стопу, заставив брюнета наклониться еще ниже, и уткнулась носом в изгиб его шеи.       Ей так не хотелось отпускать его, она бы еще час простояла вот так, просто обнимаясь, просто стоя рядом. Титанических усилий стоило заставить себя выпустить мужчину из своих объятий, позволяя ему выпрямиться. Раскрасневшаяся, с пылающими губами она глядела на довольного Кондратьева, и хотелось снова кинуться на него.       — Давай встретимся тут же только минут через сорок? А то меня так и уволить могут, если узнают, что я кручу шашни со студентками, — он ласково погладил щеку Сони тыльной стороной ладони, и девушка не упустила возможности потереться об нее, ловя тепло. — Хорошо?       — Хорошо, — согласилась она, наконец отпуская Кондратьева. Она ликовала, глядя вслед уходящему преподавателю, кусая губу от радости. Анька помрет, когда узнает.