Последняя весна

      Влад снова сидит у окна. Взгляд его затуманен и расфокусирован, веки полуприкрыты, а голова безвольно откинута назад. Пальцы рук холоднее льда, не помогает согреться ни горячий кофе, ни позитивные мысли. Тошнит. Сворачивает желудок в ком, а потом резко расслабляет, словно срабатывает глобальное извержение, по пищеводу идет горечь, она остается в горле, уже порядком першащем. Тошнить нечем, разве что от себя.       Таблетки еще не подействовали, боль и ломота в теле не проходят. И чем больше парень старается себя убедить, будто все хорошо, тем хуже становится, злость затмевает разум, и на пол летит кружка. Не разбивается. А надо бы. Возможно, тогда изменилось бы хоть что-то.       Влад продолжает смотреть в окно, видит идущих по своим делам редких прохожих, пытается увлечься мыслями, предполагая, куда они могут направляться, но когда ты уже несколько лет заперт в опостылевшей квартире, нет ни единой догадки куда, и это добивает. Он закрывает глаза и отрешается, перестает думать, оставляя мысли только о Мире, пытаясь представить силу его заботливых рук на плечах, и этого, пожалуй бы, хватило, чтобы захотеть жить, но вместо этого тепло опускается на плечи, перемещается на спину, обжигает коротким выдохом в шею и, согрев под коленями, лишает сидячего положения, забрав последнюю опору, за которую можно было держаться. Влад       — Поставь, — прошу пока по-хорошему, глаза не открываю, не хочу его видеть. Но собеседнику плевать. Ему всегда плевать на то, что говорю или прошу, пусть хоть весь мир перевернется — сделает все по-своему. Иногда кажется, он меня ненавидит и делает все специально — это единственная причина, почему таскается сюда, для поднятия настроения, не иначе.       Антон слишком сильный, по моим меркам, думаю, если бы он захотел, смог бы задушить меня одной рукой. От этих мыслей становится щекотно. Вот и сейчас держит на руках, не представляя, как злостно имеет мою самооценку, несет спокойно, будто во мне вообще нет веса, опускается на кровать, почти укладывая на себя, прижимает к груди и раздражающе щекотно дует в лицо. Пахнет мятной жвачкой и сигаретами. Не открываю глаза. Жду, пока он расправляет мои руки удобнее и мостится сам; жду, пока укрывает и почти всего запутывает в одеяло, даже когда греет дыханием пальцы и гладит по волосам. Жду, в себя уже прооравшись. Не выдерживаю, словив поцелуй в висок. Нежность с ним вообще не вяжется, тем более ко мне. Вылупившись на него, как на пришельца с иного мира, долго фокусирую взгляд, дольше, чем обычно, фокус совсем сбился, одно размытое пятно.       — Ты не мог бы пойти на хуй? — не то чтобы спрашиваю, скорее прошу, серьезно и искренне.       — Может быть, чуть позже, — еще и шутит. — Ты выглядишь плохо, я врача вызвал… и… — Вот тут он понимает непоправимость совершенной ошибки, прочитав все по моему лицу.       Не дергаюсь, проглотив обиду. Просто смотрю. У него появляется испарина на лбу. Во мне же все клокочет.       — У тебя температура уже два дня ниже нормы, ты не ешь…       — Это не повод лезть в мою жизнь, — вроде спокойно сказал, а почему-то крик в ушах звенит. Антон сильнее сжимает руки, даже не понял, как задергался.       — Терапия тебе перестала помогать. Если не хочешь это признавать, то подтвердит врач.       — Тебе совсем на меня плевать?       — Если бы это было так — я дал бы тебе сдохнуть давно.       Вот парадокс: жизнь дерьмо, а жить, сука, хочется. И любить хочется, и добиться чего-то, и вообще… Эту рожу только видеть не особо хочется. Как ему это донести?..       Антон лежит слишком близко, терпеть не могу эту его белую футболку и одеколон. Вплотную, слышу, как тяжело дышит. Злится. Не показывает, да я и так по дыханию уже научился его эмоции распознавать.       — Врач если зайдет — я сорвусь, — опускаю взгляд в пол, выдавливаю правду сквозь зубы. Согласен, подавители работают через раз, эмоции скачут как полоумные, настроение меняется несколько раз за час, но я могу себя контролировать. Чем ближе белые халаты, тем сильнее становится страх оказаться в четырех стенах. Одному. Или еще хуже — в окружении тех, кто будет делать вид, будто им не все равно.       — Он по гражданке, просто возьмет кровь, осмотрит…       — Я не хочу!       — Это для твоей же…       Ненавижу! Ненавижу эту фразу!!!       — Пожалуйста, — через силу, обратно к его глазам. И черт его знает, что показать смог, раз его передернуло, а может, он вздрогнул, а передернуло меня, как одним разрядом, только он с защитой, а я по голым нервам. — Я буду есть, — слабое оправдание, но другого нет.       — Ты же врешь.       — Я буду, — упираюсь, изворачиваюсь, пытаясь выпутаться из душащего кокона, чтобы хоть немного перевести дух. — Не надо врача.       — Хоть один раз забьешь — и сдам тебя в дурку. Понял?       Киваю, он сразу отпускает мои руки, группируется, зная заранее, что по лицу однозначно получит, потому что заслужил, но мою пощечину пропускает мимо, ему все равно, что лицо у него покраснело с правой стороны, что головой приложился об стену от толчка, встает и идет греть обед. Я говорил, что его ненавижу?.. Повторюсь.       Суп не лезет, да оно и неудивительно, такое чувство, что в тарелке дерьма намешали, хотя кроме курицы и макарон ничего нет. Не лезет, и это мягко сказано, особенно когда надо мной стоит инквизитор и считает обещанные мной десять ложек. Пока две. Но я справлюсь.       К восьмой ложке горло уже болит, мою тошнотную рожу не хочется видеть даже демону с ангельским терпением, и только когда на глазах появляются слезы, забирает и выбрасывает остатки вместе с тарелкой в мусорку. Так и замираю, с поднятой полупустой ложкой, есть не буду, вылить вроде как неудобно, глазами хлопаю, и вдруг на посмеяться пробивает, складывает пополам, и все, не могу успокоиться, пока подзатыльник не прилетает, а выскользнувшая из руки ложка не падает с грохотом на пол.       — Нервотрепка ходячая, — подводит итог, вытаскивая меня из-за стола и подгоняя к лестнице.       — Все, ты уходишь? — я даже почти обрадовался.       — Как переваришь — уйду.       — Если попробую тебя вытолкать — у меня не получится? — плетусь по лестнице, подталкиваемый в лопатки.       — Нет. Но у тебя получится получить по шее.       — За что ты меня ненавидишь? Всегда было интересно.       — За слабость, — отвечает не задумываясь, закрывая за нами дверь.       Я сам себя за нее ненавижу, если бы еще помнить, откуда она взялась и что было тому причиной. Родители молчат, а этот вообще не в курсе, его никто посвящать в семейные тайны не стал. Видимо, тайны были настолько стремные, что о них не захотели поведать даже близкому родственнику.       Антон по-хозяйски включает какое-то кино, садится поперек кровати, но при этом и сам не смотрит, и мне не дает. Внутри греет тепло от съеденного, организм вспоминает, что такое пища. От скуки рассматриваю себя и сидящего рядом: у Антона загорелая плотная кожа, почти нет волос на руках, я же мечта наркомана, все вены можно пересчитать без УЗИ, да еще и белый, как труп.       — Влад, — зовет меня, повернув лицо почти вплотную к моему, дыхание смешивается, становится неприятно, он слишком близко, но отвернуться, значит, струсить. — В твоем возрасте перепады настроения чаще всего бывают связаны с гормональным фоном.       — Это ты к чему?       — Как часто ты дрочишь?       — А ты? — не нахожу ничего лучше, чем наехать в ответ, к моему сожалению, у него психика стабильно-ровная, да и стеснение он так и не обновил.       — Редко, по утрам иногда. Я предпочитаю сексом заниматься, вдвоем интереснее.       Невольно задумался, как он занимается сексом, скорее всего, сверху, чтобы видеть партнершу, сильными глубокими толчками… Ох бля, видать, подумал слишком очевидно. Он ухмыльнулся лукаво.       — Не хочу знать про твою личную жизнь.       — Я и не предлагаю слушать, — продолжает напирать. — Просто ответь на мой вопрос.       — Редко, — выпаливаю в надежде, что он отстанет. Ага, счаз!       — Почему?.. Не разобрался в предпочтениях или не стоит?..       Это был удар под дых. Согласен, бывают сбои, что вроде бы хочется, и кипит все внутри, а член полуподнятый и яйца как пустые. Хочешь и не можешь. Зато сейчас, с чего вообще… Характер у меня говно, мать всегда так говорит, поэтому и веду себя подобающе. Беру руку Антона и кладу себе на пах, для наглядности даже сжимаю пальцы вместе вокруг ствола, чтобы уж точно смог почувствовать, но вместо «фу бля, уйди, придурок» он как ни в чем не бывало смотрит мне в глаза, я закипаю, вот-вот и говорить без крика не смогу, а он задумался о чем-то, и мысли его мне не нравятся. Совсем. Даже похолодело внутри.       — Ты гей?       Так и сижу неподвижно, Антон разглядывает местность вокруг, как будто тут могло появиться что-то новое.       — Может, у тебя ремонт сделать?       Вся злость, подкатившая к горлу, смылась вниз, как в унитаз, даже прохлада та же и водоворот в желудке.       — А может, просто оставить меня в покое?       — Когда сможешь обходиться без няньки — оставлю.       — Знаешь, — это даже не злость, это усталость, в которой ничего кроме безнадеги и нет, поэтому говорю, что чувствую, не фильтрую, не применяя конкретно к нему, а скорее обобщая в целом, что со мной происходит, но кроме него здесь никого нет, поэтому все достается ему, — если когда-нибудь ты просто не придешь — не стану даже спрашивать, что с тобой случилось.       Зацепил. У него всегда в такие минуты взгляд становится стеклянным. А мне не легче, рикошетит своя же грубость обратно.       — Если не приду, — ему удается выдавить кривую улыбку, — можешь смело прыгать в окно, потому что больше ты никому будешь не нужен.       Один — один.       Ему хватает мозгов встать и уйти. Слышу еще пару часов, как ходит по своей половине дома, гремит мебелью, а потом и вовсе включает музыку погромче, думая, что не слышу стук ударов о грушу. На душе пакостно и тоскливо. Делаю чай и выпиваю залпом всю кружку, мою посуду, хотя обычно она горой хламится в раковине, пока не придет раз в две недели уборщица и не приберет дом. Надо чем-то занять руки, тогда освободится место в голове. Но чем больше пытаюсь убить время, тем сильнее оно убивает меня. Квартира становится маленькой и душной, выкрашенные стены раздражают, даже запах геля для мытья посуды, чем-то напоминающий одеколон Антона, хочется убрать подальше. Думал, что показалось, оказалось — лучше бы я не думал.       Антон подошел со спины и сразу предупредил, что если буду дергаться, он меня ударит. После прижался к спине и, зажав мои обе согнутые в локтях руки, которыми пытался оттолкнуть, одной своей обездвижил. Бросило в жар и стало нестерпимо душно, на висках проступил пот, и чем дольше он стоял рядом, тем хуже становилось, все тело покрылось мурашками, а горло перехватило.       Зачем он это делал — понял не сразу, только после того, как почувствовал ладонь, прижавшуюся к моему колом стоящему стояку. Штаны оказались приспущены. Я сжался, попытался присесть, чтобы отстраниться, но он держал крепко и почти не обращал внимания на мои попытки освободиться. Кричать я не мог — парализовало.       Мозг включался быстрее, с той же скоростью, как его влажная от слюны ладонь крепче обжимала ствол и все быстрее ходила по нему, собирая и раскатывая полупрозрачную кожицу, делая ее воспаленной и нетерпимой к такой быстрой грубой ласке.       Я застонал от ощущений, которые не мог подчинить: такое чувство, что собственное тело предавало, тянулось за этими грязными ласками. Прикусив губу, со всхлипом скатился на колени, Антон продолжал стоять сзади, только уже на коленях, орудуя рукой, словно не замечая, как мне хреново, все так же вплотную, интимно близко, а я сгорал со стыда, и все, что мог — это крепко зажмуриться и почти не дышать. Спустя секунду почувствовал острый укол в области паха, вспышку, которой обожгло все внизу, а затем всплеск, обливший Антону пальцы, и чем дольше кончал я, тем больше из меня выходило напряжения. Это было больно и одновременно приятно, стыдно и до чертиков правильно, легкость была секундной, за ней молниеносно пришел стыд, а еще шелохнулась гордость.       Он все еще держал ладонь у меня на члене, перекатывая неторопливо пальцы вверх и вниз, выцеживал все до последней капли, а я все еще тек, сдаивая из себя остатки напряжения. Прикосновения вдруг стали липкими и грязными. В тот момент, когда был готов вздрогнуть от отвращения, Антон вдруг резко отстранился, поднялся сам и поднял меня, помог надеть штаны, помыл руки с мылом и уже потом повернулся ко мне. Я его испугался впервые, по-настоящему, перестав понимать, чего тот хочет, а значит, не мог его просчитать. Скрывать этого был не намерен, так же как и бежать. Противоречия душили, стены начали напирать, в теле разлилась слабость, я сполз обратно.       — Сейчас станет легче. — Он не стал подходить, затаившись на безопасном расстоянии. — Я посоветовался со знакомым психологом, он подтвердил, что недотрах может провоцировать перепады настроения, которые ты ощущаешь острее, чем другие.       — И что? — Стыдно признать, но стало действительно легче, физически, морально я был убит и не мог смотреть ему в наглую рожу. Хотел провалиться сквозь землю. — Станешь дрочить мне регулярно, чтобы я хорошо себя чувствовал?       — Если потребуется. Хотя я рассчитывал, ты справишься сам.       — А если отсосать надо будет? — Казалось, я смотрел на него, но ни черта не видел, пятно белое и все, поэтому и вздрогнул, услышав его совсем рядом.       — Если руками не справлюсь — то обязательно. Вставай! — Одним сильным рывком меня ставят на ноги и ведут наверх, придерживая за плечи, как-будто сам убьюсь по дороге. — Мне надо идти, а тебе отдохнуть.       — Я не устал, — брыкаюсь, да все бесполезно — сильный, сука.       — Я устал, — признается сквозь зубы. — Если думаешь, что все это мне нравится, то ты точно псих.       — Тогда не приходи!       — Не могу, — пожимает плечами и заталкивает меня окончательно в мою же комнату. — До завтра, Влад. Мир       В этот раз пить не хочется, хотя меня и не особо спрашивают. Знаю, если не напьюсь, то не смогу отрешиться, поэтому меняю тактику и спирт заменяю колесами. Приятная тяжесть своевременно притупляет стыд и совесть, хотя они и так атрофировались уже давно. Сегодня я один, а значит, не знаком со всем миром, и завтра этого меня уже никто не встретит, поэтому возможность быть собой кажется такой заманчивой, и не могу отказать себе в удовольствии расслабиться.       Под всем известные хиты тело само качается в такт музыке, на губах глупая улыбка. Волосы собраны назад и залиты темным гелем, терпеть не могу эти постоянно отрастающие пакли. Свободная толстовка распахнута на голой груди, джинсы сидят слишком низко, оголяя поясницу, когда поднимаю руки вверх. Я не ищу проблем, я ищу приключений и знаю, что они себя долго ждать не заставят, поэтому, когда к спине приваливается внушительная тяжесть, на живот ложатся влажные ладони, а шею обдает горячим дыханием, смешанным со свежаком, просто прикрываю глаза и откидываюсь назад, не потрудившись даже взглянуть на того, кто так нагло вторгся в мое личное пространство.       Еще какое-то время мы подыгрываем толпе, развлекая их эротическим шоу, пока будущий ебарь обтирается о меня, руками изучая тело, не стыдясь, забирается горячими пальцами за пояс джинсов и задевает уже порядком уставший стоять член. А после за руку тащит в вип.       Самая обычная кабинка, здесь и света-то почти нет, а тот, который имеется, он выключает, словно не хочет видеть то, что делает, а мне просто плевать.       Падаю под его весом на постель, раздвигаю ноги пошире, даю себя облапать и вытерпливаю, пока сминает большими ладонями зад, на грани боли и наслаждения управляя силой, но чем больше он заводится, тем хуже у него это получается.       Это своего рода удовольствие, знать, что что бы ты ни сделал — ситуацией уже не управляешь, поэтому и терпишь все, учась ловить от происходящего кайф, а то, что этот парень умеет доставить удовольствие, я больше не сомневаюсь.       Прелюдия мне не светит, хотя я бы не отказался, оказываюсь в коленно-локтевой с содранными штанами на счет три, под горлом сильный захват, рот взят в кольцо удушающего поцелуя (не думал, что он полезет с языком), сзади хлюпает смазка и распирает давлением первого толчка, после короткой грубой растяжки идет туго…       Не девственник, стерпится, тем более когда крышу сносит от контраста белого и черного, мозг отключается сам, я просто сдаюсь, расслабляясь. Слышу фоном свой собственный стон, блядский и вызывающий, парень ловит мои покачивания на полпути, вбиваясь сзади с каждым разом все сильнее, приумножая звучание и делая его громче. Не жалеет, ебет как в последний раз, меня таскает по всей постели, и от кайфа уже порядком кружится голова, а может, все дело в колесах, они усиливают влечение и притупляют все остальное, поэтому и кончить не могу долго, его это только злит и подзадоривает. Он спускает первый в презик, натянув меня так, что вскрикиваю, падает сверху и, взяв мой ствол в крепкое кольцо, быстро надрачивает, шепча на ухо, что если попробую не кончить — он свернет мне шею. Когда жесткие губы впечатываются в мой рот, сливаю, дернувшись всем телом, все еще с его членом в заднице, извиваюсь и поскуливаю, пережидая едва ли не самый сильный оргазм в жизни, а после Он просто встает, одевается и уходит. А не, еще денег предложил, я заржал.       Когда остался один, понял, чего мне не хватает. Влада. Резкий отходняк пришелся как раз на мысли о нем. Все бы отдал, прижмись он сейчас ко мне. И секса не надо, просто губами в затылок, обнять покрепче и слушать, как прошел его день. Вот странно, в сексе я за эксперименты, а вот его не стал бы ни под кого подкладывать, жадность это или ревность — понять не могу, но определенно делиться им с кем-то я бы не смог. О чем и написал ему уже под утро, расписал в красках, возможно, даже нагрубил, но, после того как сделал это, стало легче.       Да, хотя бы один раз с ним…