Последняя весна

      Влад лежал на постели и тяжело дышал. Еще до того как открыть глаза, он нежился в полусне, переживая изнурительное томление в низу живота. Поворочавшись и огладив себя под тонким одеялом, плавно заскользил рукой. Легкая ткань давала возможность видеть очертание возбужденного голого тела. Парень сводил колени, съезжал вниз, а после сильнее их сжимал, стараясь притупить ощущения, и тут же разводил их вновь, чтобы чувствовать еще острее.       Глаза его были зажмурены, виски в испарине, покрасневшие от покусываний губы приоткрыты, с них то и дело срывалось тяжелое учащенное дыхание, разбавленное едва слышными, такими соблазнительными стонами.       Влад не хотел открывать глаза, видеть и слышать что-либо, ему все еще казалось, будто запах одеколона Антона так и не выветрился, а липкие прикосновения, не смытые даже жесткой мочалкой, и сейчас оставались на теле, именно их он и старался перебить собой. В мыслях был Мир… Снова стон, яркая вспышка, выдох… Влад       — Да твою ж мать! — накидываю на себя одеяло, хотя вроде только раскрылся, чтобы подышать. Взгляд устремляется в потолок, лучше так, чем видеть застывшую рожу Антона. Черт! Чувствовал же одеколон, вот я придурок. — Какого тебе здесь надо?!       — Уже полдень. А завтрак был два часа назад. — Голос его не узнаю, видимо… даже боюсь предположить, что он подумал. Хотя… все ж естественно, к тому же он сам настаивал на моем интимном развитии, только вот наблюдать было необязательно, надеюсь, он заявился в самом конце… От мыслей о недавнем снова смутился. Закутавшись в одеяло, поплелся в ванную, стараясь не смотреть на и не думающего уходить мудака.       — Я поем. Помоюсь и поем. Свали!       Моюсь и правда быстро, чищу зубы, принимаю таблетки, запивая их прямо из-под крана холодной водой. Сегодня легче, и явно дело не в дрочке, может, выспался в кои-то веки. Только вот тело ломит — суставная боль бывает, к ней почти привык, главное, расходиться, а там само пройдет.       Одеваюсь в любимые свободные брюки, такую же в цвет водолазку с высоким воротом и растянутыми длинными рукавами. Усаживаюсь за стол, жду свой чай. Пока жду, успеваю пересчитать плитку за спиной Тохи, он в это время сверлит меня взглядом. Вид у него, скажу честно, измотанный. Работает сутками, потом таскается со мной, кстати, продукты в холодильнике тоже появляются от него, если судить по полным пакетам на полу.       — Родители совсем на меня забили? — Есть вещи, которые просто надо спросить, а потом обрезать все мысли о них и забыть.       — Нет. — Видя мой интерес к принесенному, начинает шуршать целлофаном и выгребать разнообразие еды на стол.       — Тогда где они? — Верчу в руках банку с кошачьим кормом и скептически изгибаю бровь.       — Кота скоро выпишут, будешь ухаживать.       — Я покажу ему лучшую жизнь, — обещаю серьезно, Антон улыбается, — через окно, — а нет, показалось. — Не уходи от ответа. — Он вдруг опускает пачку, что держал в руках, и делает шаг ко мне, отстраняюсь машинально, соскользнув со стула. Оба замираем, Антон хмурится, всегда так делает, когда думает о своем поведении, а я… понимаю в этот самый момент, что боюсь его по-настоящему. И в то же время у меня кроме него никого нет… Так получается, я зависим от него…       — Они в Лондоне, у отца там бизнес.       — Ты чего-то не договариваешь.       — Слушай, они там, а я здесь, с тобой, и вместо того, чтобы спрашивать, как у них дела, мог бы поинтересоваться моими.       — Меня не интересуют твои дела! — Как же быстро между нами вновь зазвенело напряжение, даже воздух стал более разреженным, и им все труднее дышать.       — Хочешь услышать, что им хорошо без тебя? — Резко оборачиваюсь, зло уставившись в ответ, почти полностью зеркаля его эмоции, только остываю так же быстро, как вспыхнул, а вот Антона понесло. — У них все прекрасно! — Его крик ударил хуже пощечины, отвык от сильных чужих эмоций и просто разучился их воспринимать правильно, не примеряя на себя. — Они счастливы, что им больше не надо возиться с тобой. Родили себе дочь и живут припеваючи, отстегивая тебе бабки, чтобы лишний раз не пересекаться, и даже переводят их мне, потому что тебе доверить не могут! Все прекрасно! Понял?! Ты им не нужен!       Стоял и просто слушал, наблюдая одновременно, как с криком из Антона выходит вся сила, тот становится полупустым и легким, наверное, поэтому мне хватило сил вышвырнуть его в коридор и закрыть мою дверь, ведущую на эту часть дома. Кухня была у меня, поэтому продукты так и остались лежать на столе, так же как и негатив впитываться в стены. Вдруг стало все равно, и я просто сел. Сполз на пол, прижавшись спиной к стене, и уставился в одну точку. Ничего не поменялось от того, что я узнал правду, разве что Антону полегчало. Видимо, он давно все это копил в себе и теперь выплеснул.       «Сколько тебе хоть платят за это?» — отправляю СМС, стирая рукавом тупую улыбку с губ. Сильный удар в дверь в районе метра от земли был предсказуемым. «Забирай все деньги, только оставь меня в покое», — второе следом, и тишина хуже крика. А ничего ведь не изменится, такое чувство, будто мир мой — это шар, ебучий шар с приколом, когда ты переворачиваешь его в руках, а ничего не меняется, только снег начинает валить и сыплются блестки. Зачем тогда все это? Эти попытки помочь, редкие звонки, а все чаще СМС? Зачем это вранье и вмешательство в мою жизнь? Потому что должны? Что за бред. Только чем это заслужил я?..       Не проходит и часа, как Антон берет себя в руки, уходит к себе, чтобы взять ключ, открывает мою дверь и, оставшись недоволен, что щеколда закрыта, выносит ее с плеча. Не хочу, чтобы он подходил ко мне или, еще хуже, трогал, но ему плевать, так было всегда, тащит за стол, усаживает даже бережно, ставит передо мной тарелку, ждет, пока съем то, что он наложил, не чувствую вкус, быстро ем и ухожу к себе беспрепятственно.       Спасает ноутбук. Зарывшись в социальные сети, выпадаю из реальности, поэтому не сразу замечаю его пришествие. Как кот на мягких лапах вечно, и взгляд кошачий. не прочитаешь.       — Ты переписываешься с кем-то? — удивляется натурально, я еще больше себя чувствую отбросом. Потрясающее ощущение.       — У меня не может быть друзей? — все так же не отрываясь от экрана, быстро дописывая Миру все произошедшее, в конце добавляя, что если бы он позвал — я бы пошел за ним куда угодно. Закрываю вкладки и захлопываю крышку, как раз когда Тоха садится рядом.       — Могут, — подтверждает, но не особо уверенно. Антон сидит ссутулившись и смотрит в пол, хочет что-то сказать, но не знает как, а я не хочу ему помогать. — Просто не думал… Не думал, что я нормальный? Что тоже могу быть как все?!       — Что я могу быть в кого-то влюблен, ты тоже не думал, когда мне дрочил?.. — Еще не договорив, уже понял — перегнул, этот день просто кладезь откровений. Как Антон на меня посмотрел, мне не понравилось, еще сильнее повеяло опасностью, и я не смог больше удерживать зрительный контакт, опустив взгляд.       — Я думал о том, как тебе помочь в тот момент, а чем была занята твоя возлюбленная? — Никогда не слышал, чтобы он так откровенно плевался ядом, у него даже лицо изменилось, стало острее, а взгляд грубее и пронзительнее.       — Ты меня пугаешь!       С этим пора что-то делать, но вместо обещания оставить меня в покое… сначала услышал шлепок, потом увидел, как голова Антона мотнулась в сторону, при этом он совершенно не изменился в лице, а уже после осознал — этот урод меня поцеловал. На губах остался привкус сигарет и горечи, я не мог успокоить участившееся сердцебиение, а когда принял окончательно произошедшее, подорвался с места как ошпаренный и чувствовал себя так же, будто кипятка хлестнули прямо на грудь. Отойти далеко не смог, продолжая оставаться на месте, удерживаемый им, сжавшим мое запястье. Грубый захват причинял боль, и я скривился, Антон ослабил хват, но когда увидел, что вырвусь, — вернул все обратно, просто смотрел, а я в нем, всегда отвратительно положительном, стал видеть зачатки тирана и свое незавидное будущее. Ему просто нравится лицезреть меня таким — слабым и раздавленным…       — Уйди, пожалуйста. — Не вырываюсь, вообще не двигаюсь, даже не дышу, в глазах стынут слезы, перехватывает горло, но я стою. Антон поднимается следом, отпускает руку, перед этим рассмотрев запястье, не повредил ли, как бы извиняясь, проводит большим пальцем по венам и отходит.       — Прости, — слышу такое впервые, слишком много нового за один день.       — Просто уйди. — Сложней контролировать голос, он ломается, делается непослушным и выдает волнение.       Перед тем как выйти, он долго смотрит на ноутбук, но, прочитав на моем лице панику, оставляет его лежать на месте, хотя я уверен, с радостью выбросил бы его в окно, лишь бы забрать у меня. Оставшись один, пишу родителям, спрашиваю про сестру, про жизнь и про то, почему они так. Отвечают быстро, сухо проинформировав, что так мне будет лучше, а им тоже надо строить свою личную жизнь. Спрашивают, как я (смеюсь взахлеб), а вот когда читаю про то, что деньги, которые они отправляют, Антон возвращает обратно, и нет ли у меня финансовых трудностей… вот тут окончательно сдаюсь. Но ошибки нет, он не берет у них деньги, и они кладут их мне на счет, каждый раз после возврата, чтобы в случае чего я мог ими воспользоваться по достижению совершеннолетия. Снова смеюсь, мне уже восемнадцать, а они забыли даже это.       Антон был прав, и лучше бы я ничего не спрашивал, потому что после диалога хотел засунуть им эти подачки в… просто вернуть. Антон сделал это за меня и был прав. Ненавижу его за это еще больше. "…он делает это специально?.. Чтобы меня унизить? Я не понимаю, ради чего? Мир, подскажи… Ты бы нашел способ решить проблемы, я знаю, но так не хочется тебя всем этим грузить. Просто побудь со мной»."       На втором сообщении набираюсь храбрости и пишу про случай на кухне, описывая кратко эту ненормальную дрочку, пишу весь красный, сгорая от стыда и боясь, что смогу его этим оттолкнуть, но я так в нем уверен, и готов поклясться — он поймет. Правда, получив ответ, почти сразу жалею об этом. Мир обещает его убить, а с меня берет обещание, что не позволю ему к себе прикасаться, потому что я принадлежу Миру, и других вариантов нет. Его слова греют и убивают одновременно, страшно остаться одному, но лучше так, чем быть частью того, что отвергает само твое существование. В глазах вода, зато в душе стало легче. Еще бы понять, как это воплотить в жизнь.       Ответы приходят сами, Антон просто перестает появляться. Неделю жизнь кажется спокойной, только вот напускное все это: чем больше остаюсь один, тем хуже становится, душит тоска. Тело ломит со страшной силой, отнимается поясница, в аптечке появляются обезболивающие, которые лучше не мешать с моими таблетками. Голова по утрам как не своя. Иногда, лежа на постели, чувствую, будто душа отрывается от тела, будто я не в нем, хотя продолжаю все видеть.       Мир успокаивается, ему нравится, когда я один и спокоен. Просит интимное фото, и я решаюсь: отсняв себя от груди до паха, отправляю ему и на утро вижу фотку его члена, с которого стекает сперма. Душнота одолевает моментально, хотя и на губах улыбка, от волнения не нахожу себе места, так и встреваю в Антона в коридоре…       Он пьян. Пьян безбожно. Под глазом пиздюль синеет, а рука содрана, похоже, что с кем-то сцепился. Мне неприятен запах перегара, но еще больше претит его оценивающий взгляд. Как он телефон у меня выхватил — не понял, только когда его рожу перекошенную увидел и вспомнил, что там открыто — окоченел. Забирать было бесполезно, Антон сильней, а в таком состоянии мог бы и убить, в голову пришло только выбить у него телефон из рук, тот удачно врезался в пол и разлетелся на куски, даже если включить — все запаролено, бук мучить бесполезно, там ничего не сохранено, все в моей голове, поэтому и взгляд, устремленный на меня, был уничтожающим.       — Вижу, ты не скучаешь, — кривится, проглатывая вставший в горле колючий ком.       — А должен? — Сейчас бы заткнуться, да не выходит, какая-то часть меня хочет его спровоцировать, хочет вывести на чистую воду, увидеть его настоящим, больным чудовищем, разочароваться окончательно, но он все портит, он всегда все портит! Подходит вплотную, наклоняется и обнимает за спину, утыкаясь лицом в мое плечо.       — Извини, что оставил, — просит прощения и дышит так, будто каяться собрался.       — Антон, отпусти. — Упираюсь руками ему в каменный живот, он недовольно вертит головой, прикусывает губу, злится, отпускаю руки, и сразу успокаивается.       — Мне двое суток подряд поставили, потом ЧП, пока разбирались…       — Ты кого-то убил?       — Если только неделю жизни. — Обнимает крепче и успокаивается моментально, подталкивает меня на диван, падает сам и утаскивает за собой, сажает к себе на колени лицом к лицу, не дает слезть, обнимает за спину, лицо прячет на моей груди, а я боюсь даже руки опустить, чтобы держаться удобнее, не хочу его трогать! — Испугался один?..       — Да. — Прикусываю себе язык, выстонав, когда он сжимает до хруста ребер, и это реально некомфортно, даже не то, что сижу на мужике, скорее физическое неравенство. — Тебя испугался. Антон, больно! — Хватка ослабевает. — Почему ты не стал брать у родителей деньги? Ты не обязан меня содержать! Это вообще не твои проблемы.       — Нам не нужны их деньги, — у пьяного развязывается язык, нагло этим пользуюсь, — я могу обеспечить тебя сам, пускай подавятся.       — Ты мне ничем не обязан. Я тебе вообще никто. Зачем?       — Затем, что я так хочу.       — Ты мог бы хотеть кого-то другого! — Его руки ослабевают и почти падают с моего пояса, я проглатываю всполох боли, ударивший в мозг, эту распирающую боль в груди, только ком в горле не могу проглотить, он разрастается и перекрывает кислород, в глазах темнеет от осознания. — Ты… меня хочешь… да? — Неглубокий вдох и протяжный выдох. — Трахнуть?       Антон молчит, собирается с мыслями, хотя предпочел бы, чтобы он просто, сидя вот так, сдох, но он живой и еще всех переживет, сука, потому что голову поднимает и почти трезво смотрит в ответ. А сказать не может. Зато позволяет слезть с себя. Ухожу к раковине, достаю из тумбочки успокоительные, мне просто надо поспать, штук десять хватит, но удар по ладони рассыпает капсулы по столу. С двух сторон от меня в столешницу упираются его ладони, вижу, как под задранными до локтей рукавами на загорелой коже пульсируют вены. Антон почти не дышит, даже не касается меня, но чувство такое, будто во мне — подавляет.       — Что мне сделать, чтобы ты успокоился? — спрашивает почти шепотом, почему-то уверен, у него закрыты глаза.       — Скажи, что все это шутка и завтра будет все, как прежде.       — Это не шутка.       — Я ненавижу твою прямолинейность!       — И завтра уже не будет как прежде.       — И тебя я ненавижу тоже!       — Я тебя люблю.       Боюсь пошевелиться, чтобы его не задеть, хотя и трясет, но не двигаюсь с места.       — Заткнись!       — Я ничего не могу с этим поделать. Люблю. — Касается губами макушки, дергаюсь вперед и врезаюсь бедрами в стол, Антон так и стоит, блокируя мне выход.       — Так не любят. Это болезнь.       — Ты не знаешь, как надо любить, — злится, но все еще борется с собой, а я так хочу сделать ему больно. Понимаю, что это глупый юношеский протест, этот дурацкий максимализм, при котором все хочется довести до пика отчаяния, но не могу себя побороть.       — Ошибаешься. Мне есть кого любить. И это точно не ты!       Дыхание его стало влажным и тяжелым, как у готовящегося к атаке зверя, я внутренне сжался, а потом и вовсе сел, от слабости подкосились ноги. Антон подхватил и помог добраться до гостевого дивана напротив барной стойки, терпеть его всегда не мог, жесткий и маленький, но сейчас ставший спасением.       — Ты ошибаешься, — он убирает с моих глаз челку, я расправляю ее сразу обратно, — тебе кажется, что ты влюблен, но невозможно любить того, кого ты не можешь обнять или почувствовать, кто не является частью твоей жизни, кто не будет рядом, когда это нужно. Это просто влияние. Недостаточно самовнушения в лучшее будущее, надо ценить то, что есть в настоящем. И сейчас у тебя есть я. Этого недостаточно?       Ошарашенный его откровением и недавним признанием, еще не до конца осознавший, что происходит, отрицательно мотаю головой. Антон улыбается, правда как-то сломлено и отчаянно.       — Я могу стать тем, кто тебе нужен? — Мне становится еще хуже, не привык видеть, как люди ломаются, хотя сам давно в осколки, держась на шарнирах и дешевой, плохо гнущейся проволоке. Снова нет. Все нет. Просто уйди.       — Я лучше, чем ты думаешь. — Он сидит на корточках передо мной, ладони его у меня на коленях, взгляд пустеет. — У тебя нет никого, кто мог бы тебя любить, как я. Если не можешь ценить, то хотя бы научись этим пользоваться, может, тогда что-то поймешь. — Сжав пальцами ткань на моих коленях, убирает руки и поднимается, остаюсь сидеть один, глядя в сторону.       — Ты ел?       — Да. Нет, — запинаюсь, — сейчас поем.       — Чудно, — улыбается почти как всегда, но это «почти» такое очевидное, врезавшееся иголками под ногти — поджимаю пальцы, снимая зуд. — Я у себя, если что — позвони. Мир       «Я не смогу без тебя», — пишу Владу и отправляю уже десятым сообщением. У него что-то не так, чувствую это нутром, каждой клеткой, каждым нервом. Неспособность что-то предпринять выливается в психоз, шкалит адреналин, побуждая к жестокости, но нет желания кого-либо видеть. Такое чувство, что я перенасыщен этим блядливым обществом и его компанией.       Перечитав еще раз, отчего так ломает моего пацана, крепко задумываюсь. Что будет, если я заберу его с собой? Сможет ли он выжить в таком ритме? И еще важнее, останется ли рядом, узнав полностью мою суть?.. Сомневаюсь. Не уверен, что сам останусь, даже сейчас чувствую, будто мараю его, просто прикоснувшись к сознанию, обняв виртуально, пообещав, что все будет хорошо, хотя хорошо никогда не бывает, бывает нормально. Ну, если не считать секса с тем мужиком… Эх, опять понесло не туда.       Честно попытался представить Влада в кругу моих знакомых, пьяного, дергающегося в танце перед столиком, как делает вон тот совсем еще мальчишка, заманивая себе приключения на задницу, и почувствовал не то чтобы даже злость, скорее — отвращение. Ему место в теплой постели, греющимся под одеялом, укутанным теплом дома и заботой, но никак не вот это вот блядское прожигание жизни. А он бы испортился. Испортился стопроцентно, втянись во все это и только начни деградировать — затянет, как в трясину, не сможешь вырваться, а если учесть, что для разрядки все это нужно мне, то он бы пошел следом и стал таким же, только чтобы сделать приятно мне. Так имею ли я право на такое убийство чьей-то еще не загубленной души?..       Сейчас как никогда тянет на нежности, засыпаю его безобидной пошлостью, предчувствуя сладость его смущения и эту неподдающуюся анализу порочность, так грамотно гармонирующую со всем положительным, имеющимся в нем. Оно сводит с ума.       Я хотел бы с ним просыпаться, да, но этого никогда не будет.