Последняя весна

      Что-то не так, и Влад это понимает скоро. Себя не обманешь, тем более когда все твое существо бьет тревогу.       — Где ты был? — Он застает Антона спящим на диване в кухне, вид у него такой, как будто по нему каток проехал. Возможно, стоило дать ему выспаться, но интерес оказался сильнее здравого смысла.       — Тяжелые сутки, — не открывая глаз, вещает молодой мужчина, на звук находит Влада, проводит ему по бедру, но в касании нет ни намека на пошлость, это кажется диким. Нащупывает руку и сжимает пальцы.       — Ты вчера был на сутках. — Уже несколько недель Влад остается дома один, иногда находит утром на кухне продукты, даже завтрак, но присутствия Антона не замечает, вот и сейчас он был удивлен встрече, скорее всего, тот просто присел передохнуть, а в итоге задремал.       — Сутки они такие, каждый день, а иногда через сутки. Соскучился? — кривит губы в подобии улыбки, делает неприятно подъебками, Влад забирает ладонь и уже собирается уйти, но его останавливает просьба. — Побудь со мной.       — Вот еще, — фыркает недовольно, отступает, но между ними словно канат, и Антона подрывает к нему, Влад вздрагивает, а тот, видя такой испуг, сам замирает, но остановиться уже не может, как хищник перед броском, уже не отпустит. Он делает шаг, почти незаметный, обнимает за спину, вжав в себя, зарывается носом в светлые, снова постриженные волосы и просто стоит, с каждым вдохом сжимая объятья все крепче.       — А я да.       — Антон, ты делаешь больно. — Неуклюже повозившись, Влад чувствует свободу, правда ненадолго — оказавшись опрокинутым на лопатки, замирает выжидательно, прижатый горячим возбужденным телом. — Сейчас еще больнее!       — Побудь со мной. Я не обижу, — тихий просящий шепот в лицо, и этот взгляд, затравленный и в то же время сильный. Влад отворачивается, чтобы не видеть всего этого, опускает руки вдоль туловища, позволив Антону лечь сверху всем весом. Почувствовав внушительный стояк, зажмуривает глаза, стараясь дышать ровнее и не выдать свое волнение, но кровь уже прилила к лицу и вспотели ладони.       Взяв взаймы наглости, Антон плавно скользит по парню, притирается членом к паху, влажно целует в шею.       — Не прекратишь, и я буду кричать, — уже серьезно, руками толкая в плечи — но Антона не сдвинуть.       Сейчас Тоха больше похож на наркомана, переживающего ломку, и близости ему хочется больше, чем банального секса, поэтому сам раздвигает Владу ноги, ложась между них тому на живот так, чтобы пахом упереться в диван и не смущать парня. Дышит шумно. Но выдержки хватает секунд на пять, Влад считает. Задирает футболку и ложится лицом в голый живот.       — И что с тобой такое? — Владу интересно, но куда сильнее напряжение, образовавшееся между ними, эта пропасть подкашивает стабильный расклад вещей, становится некомфортно даже с самим собой.       — Спрашиваешь из вежливости? — Антон поднимает голову и утыкается подбородком в живот, делает больно, и Влад тут же морщится. Когда ладони проскальзывают под поясницу, а Тоха встает на локти — становится легче.       — Хочу понять, чем это грозит мне.       — Тебе ничего не грозит, пока есть я.       — Прекращай строить из себя рыцаря в белых доспехах!       — А что, не похож? — Антон впервые за время их беседы улыбается, словно оживая.       — Ты скорее злодей. Дракон, наверно.       — Типа я сторожу принцессу?..       — Об этом не подумал, вычеркиваем дракона… — Влад поймал на себе голодный взгляд. — Тебе точно удобно так лежать? Может, сядешь? — Мотает головой и ложится обратно, уткнувшись взглядом в обивку дивана. — Расскажешь?       — Я думал, что тебе будет лучше, если перестану появляться.       — Мне и было легче. Только тебе это, видно, не пошло на пользу. Ты же не договариваешь. — Влад давит ему на плечо приподняв, но тот остается сидеть на коленях между ног парня. Влад понимает, что если пошевелится, хотя бы попробует сесть, тот его схватит, поэтому терпит унизительную позу.       — Я встречаюсь кое с кем… — Небольшая заминка в поисках реакции друг друга, но с обоих сторон глухая стена. — Думал, если смогу наладить личную жизнь, то перестану каждую ночь просыпаться от страха, боясь не сдержаться и навредить тебе. Это уже реально похоже на сумасшествие, и я ничего не могу с этим поделать. Я тебя хочу. Все равно тебя.       — Ты же сказал встречаешься…       — Скажу больше, я почти влюбился. Влад       — И в чем проблема? — Нечем дышать, и я сажусь, Антон хватает, как жертву, тянет к себе, вплотную, к губам, ранит своей откровенностью и не оставляет возможности быть безучастным. Это почти физически больно, видеть, когда вот так, на разрыв. И даже его пошлые выходки не кажутся проблемой, скорее то, что с ним, задевает, это даже странно, неужели человек действительно такая тварь, что привыкает ко всему?..       — Проблема в тебе. — Не целует, но губами задевает мои, злюсь.       — От меня вообще одни проблемы, держался бы подальше.       — Я не могу, — прикрыв глаза, вздыхает и отстраняется сам, плюхнувшись на задницу. Перегара нет, но он как пьяный. — Пробовал. Даже почти поверил в это. Но это все не то. Они все не те.       — Могу чем-то помочь? — Не хочу видеть его таким.       — Можешь, — улыбается, берет за руку, целует пальцы, смущает, забираю конечность. — Будь со мной, — мотаю головой отрицательно. — Тогда помоги пережить ломку. Не позволяй быть рядом. Я переключусь. Я свяжу себя с другим человеком. Даже буду счастлив, обещаю, только помоги. А то мне кажется, что уже схожу с ума.       Моя помощь, как всегда, пошла боком. Антон обещал появляться редко, созваниваться, дать мне больше свободного пространства, но не подумал о том, что во мне проснется эгоистичная тварь и начнет портить все планы, требуя от него внимания. Это было связано с Миром, нехватка его общества выводила из себя, ранила, но я старался не связывать этих двух людей даже в одном предложении, хотя и пытался из одного вытянуть то, что другой дать не мог.       Последнее время Мир пишет реже, а если и пишет, то это сплошная истерика, его разрывает от эмоций, он то в депрессии, то начинает смеяться, успокаиваясь под конец сообщения, часто просит его не оставлять, а я если бы и захотел — не смог бы, слишком он врос под кожу, когда не представляешь, как жить, не будь его, его мыслей, чувств, близости.       Он пытается отдалиться, но сам закидывает сообщениями, я делаю то же самое и не могу дождаться утра, чтобы получить привет. Проклятая разница во времени не дает нам возможности наткнуться друг на друга, а ночью у меня не получается долго засиживаться, таблетки дают свое, засыпаю как ребенок. Но в последнее время сон становится глубже и настигает быстрее. Возможно, дело в чае, что Антон таскает мне перед сном. Стоит над душой и ждет, пока не выпью, а после уходит к себе.       Снова рассматриваю следы на запястьях, и на каждый удар сердца пробивает мелкая дрожь. Стал замечать, что синяки появляются сами по себе. Первое время еще мог поверить в случайность, где-то ударился по неосторожности, но сейчас, разглядывая себя с ног до головы и проводя по пожелтевшему следу, явно от пальцев, вдруг испугался.       Скинув полотенце, присмотрелся, маленькое зеркало не давало возможности увидеть себя в полный рост, но то, что смог рассмотреть, повергло меня в шок. Откуда у того, кто не имеет отношений, мог взяться на ключице засос…       Не впадая в отчаяние — сам не понял, как смог держать себя в руках, — сделал несколько фото. Антон учил, что доказательная база должна быть всегда, и сейчас инстинкт самосохранения сработал, как положено, и плевать, что нервная система трещит по швам. Даю себе обещание: разберусь со всем. Но, не найдя места выплеску негатива, отправляю все Миру и пишу о своих подозрениях, уже позже понимая, какая это была плохая идея, и знал бы, во что она выльется — делать этого бы не стал.       Тело болит и ноет, а подозрения растут, и их становится все больше, когда отказываюсь выпивать злосчастный чай, ставший причиной ругани с Антоном. Разбиваю кружку, не выдержав давления, — за что он замахивается на меня… остаюсь стоять как стоял, жду расплаты, чтобы уже снять с него нимб и разбить его к чертовой матери. Образ хорошего мальчика резко меняется. Нетерпимый отчаянный взгляд, злость вперемешку с адреналином в каждом частом вздохе, вздувшиеся на шее вены… Антон перестает быть собой, это состояние длится всего пару секунд, но этого достаточно, чтобы в голову стали закрадываться недоверие и паранойя. Что если это он… пока я сплю… Оставляет все эти следы на моем теле, будто специально метит. И этот чай! И злость! И…       Мотаю головой, отгоняя бред, этого не может быть, он не настолько сошел с ума, чтобы наплевать на все человеческое.       — Пошел вон! — не прошу, требую, отступая от него, такого дурного, и взгляда этого маньячного. — Вон отсюда! — кричу и, видимо, достаточно доходчиво — вылетает из комнаты и хлопает дверью. Верю, что станет легче наутро, но втайне боюсь засыпать. Антон в таком состоянии готов неизвестно на что, и эти страхи материализуются в кошмары.       Наутро возвращается боль, теперь душевная, становится так паршиво, что не нахожу себе места. Четыре стены, всегда служащие убежищем, повергают в ужас. Одиночество — как проявление суицида, добивает окончательно. Не спасают ни интернет, ни общение с некими знакомыми на форумах — все это пустое и ненужное, что-то не так, страх почти как живой, стоит совсем рядом и дышит в спину, заставляя оборачиваться, но в пустой комнате каждый шорох еще острее режет нервы. Распахиваю настежь окно, едва не оторвав жалюзи. Пасмурно — ну кто бы сомневался.       Причина обнаруживается, когда по времени иду пить таблетки. Открываю шкафчик, но в пачке последний блистер и тот… пустой. Антон должен был привезти из аптеки все по списку, но его не было, а значит, он или забил, или забыл, и не подходят оба эти варианта.       Звоню ему на мобильный, игнор в самом глобальном виде, телефон выключен. Теперь начинаю понимать, каково оно, когда ты сам за себя, и не скажу, что нравится. Конечно, я привыкну, всему научусь, не будет же он вечно со мной нянчиться, когда-нибудь у него будет семья и дети, свои хлопоты… Голос в голове нагло смеется, вызывая мигрень. Это истерично ржет мое подсознание, которое отказывается отпускать жертву, теряя её защиту. Нормально ли это, пользоваться человеком только потому, что не хочешь оставаться один? Совесть говорит нет, а по ощущениям… Чертов эгоизм!       Пробую набрать еще раз — результат тот же, чертыхнувшись, надеваю водолазку с высоким воротом и старые джинсы, стараясь закрыть максимально тело, не готов пока делать выводы, тем более посвящать в свои мысли Антона. Я искренне надеюсь, что он у себя, но пустая комната как свидетель моей неудачи. Тот же бардак, те же вещи по всем углам, та же проклятая груша, уже порядком потрепанная, и все. Даже котов нет. Собираюсь уже было уходить, как слышу щелчок замка на первом этаже, потом глухой звук чего-то тяжелого и сползшего, а следом стон, выстраданный и болезненный. На негнущихся ногах плетусь вниз и, по мере того как спускаюсь, вижу тяжелые ботинки на полу, потом ноги в светлых джинсах с красными пятнами на бедре, а уже потом сидящего у стены, завалившегося набок тяжело дышащего Тоху.       Горло перехватило, признаю, даже слезы на глазах выступили. Весь перемотанный, особенно торс, под расстегнутой ветровкой видны бинты, футболки и вовсе нет. Голова залеплена пластырем, взгляд расфокусирован, губа разбита, на скуле синяк, и, судя по цветовым переливам, били умеючи.       На негнущихся ногах подхожу ближе, он откликается на звук, долго фокусирует на мне взгляд, потом кривится, то ли от рожи моей жалостливой, то ли от боли. Пошевелившись, чтобы сесть ровно, запрокидывает голову, зажмуривается, не стерпев боль, и только переждав ее, снова открывает глаза. Лезет в карман, достает телефон, проверяет его, удивляется, что тот выключен и, скорее всего, понимает, почему я здесь — улыбается, а я не решаюсь его обламывать и говорить только о своих потребностях. Не сейчас. Это низко, думать только о себе, когда другому плохо, тогда какого черта у Антона получается оставаться человеком, а у меня нет?.. Святой он, что ли?!       На плитку падают ключи, полупустая пачка жвачки, презерватив, а потом и смятая коробка, узнаваемая даже с дальнего расстояния. Отдает мне таблетки, и пока беру их, чувствую, как дрожит у него ослабевшая рука. Стою как вкопанный, и взять стремно и вроде как надо. Картон в руке быстро становится влажным, руки потеют.       — Не перестанешь так смотреть, подумаю, что ты за меня переживаешь, — пытается шутить, выходит паршиво, это бесит даже больше, чем видеть его слабым.       — Кто тебя так? — присаживаюсь на корточки, раскрываю куртку. Так и знал! Перетянуты ребра, скорее всего, перелом, дышит тяжело. А живот у него красивый, проработанный, никогда не обращал внимания.       — За дело получил, — осторожно снимает мои руки со своей куртки, таким простым жестом отталкивает, теряюсь и не знаю, как себя вести. Привык, наверно, что в его личном пространстве могу чувствовать себя главным, а тут…       — Ты? За дело? — Сажусь, как и он, на задницу, обняв себя за колени, подтянув их к себе. У него все тот же взгляд, жаркий, внимательный, только вот теперь в нем появилось что-то еще, оно оказывается сильнее всего прочего, очень похоже на сожаление — отворачивается. — Какие могут быть дела, если так?..       — Плохие, — моментально теряет интерес к разговору, начинает возиться, приходится помочь ему встать и даже подняться к себе. Не дает помочь лечь, разворачивает у двери. Говорит, ему ничего не надо, поспит и придет, только уверенность его так и осталась на словах, он неделю вообще не вставал, отказывался ехать в больницу, сказал его на работе медик уже осмотрел, неприятные, конечно, травмы, но не смертельные, заживет, как на собаке.       Эта неделя стала переломной. Во всех смыслах. Мир почти не появлялся, писал редко, почти не выходил в сеть и все больше отдалялся. Я зубами цеплялся за каждую возможность вывести его на диалог, психовал, его злил, что всегда выходило боком. Тяжело ругаться на расстоянии, особенно когда не можешь посмотреть в глаза и прочитать человека, не можешь понять и помочь, и, в принципе, от твоего «все будет хорошо» никому еще хорошо не стало.       Антон отдалялся. Целенаправленно. Злился, когда видел меня с ноутом или торчащим в телефоне, и впервые за все время нашего знакомства эмоции его имели агрессивный характер. Сегодня он вырвал у меня телефон и разбил, орал что-то про дурное влияние и мою беспечность, что надоело ему все и в целом жизнь говно, а я смотрел, как его ломает, а потом просто ударил, наотмашь, дал пощечину, не став опускаться до мордобоя, успокоил на пару секунд, которых ему хватило, чтобы опомниться.       — Телефон купишь новый, — собственный голос показался чужим, безразличным и опустевшим, лишенным всяких эмоций. Вдруг стало все равно. Я почувствовал себя одиноким, непонятым и брошенным. Всего секунда, но этого хватило, чтобы уйти в себя и не захотеть вернуться. — А если еще раз попробуешь отобрать у меня средства связи — устанешь искать по всему городу. Начать советую с рек. Понял?..       — Уйди! — Паршиво было не мне одному. Антон капитально закрылся в себе, такое чувство, что переоценка ценностей для него сейчас важнее всего остального, и я уже даже стал скучать по нему нормальному. Раньше все было сложно, но понятно, теперь стало невыносимо. Наверно, пора менять все. Начать бы еще с себя… Мир       Злости столько, что ее нельзя было сдержать, она дрожала в каждой клетке мозга, в каждом нерве, в каждом вздохе. Распирающее уничтожающее чувство, вытаскивающее наверх, как фокусник из шляпы, все новые и новые пороки.       Влад изменился. Стал другим. Взрослее, что ли. А я не был готов к переменам, только не в нем. С каждым пережитым днем он все больше становился загнанным в угол озлобленным мудаком, отрешающимся от своих эмоций. Тем, кто сможет прожить, но не будет наслаждаться жизнью, и уж кому-кому, но ему бы такого не пожелал. Важно видеть его улыбку и искренность, а не вселенскую усталость, трансформирующуюся в безразличие. Именно поэтому… только ради него…       — Ты уверен? — Артур сидит рядом, хмурит брови, долгим внимательным взглядом изучает мое лицо, и то, что видит, ему не нравится.       — Уверен. Этот урод за все заплатит. — Кривая усмешка вызывает у Арти неприязнь. — Тебе необязательно идти со мной. Я справлюсь сам.       — Я иду не потому, что ты не справишься, — допивает то, что ярко-красным плескалось в его стакане, — я иду потому, что можешь не суметь остановиться.       Мотаю головой, ухмыляясь его наивности. Это удивительно, но я абсолютно спокоен, хотя и уверен, Влад будет зол, но все недовольство пройдет, когда его жизнь изменится.       Поэтому подкараулить человека не составляет труда. Это даже легко, когда не ждут подвоха. Подойти со спины, точным в голову сбить с ног, и совесть мучить не будет, потому что ее нет. Глухой удар биты об череп до сих пор в голове, слышу его, даже закрывая уши. И шелест сползшего на пол ослабшего тела. Хриплые булькающие стоны и обрывающееся дыхание. Возня и тишина ночи — все единым звуком. Дезориентировав урода, добивали уже ногами. Заслужил. Он не имел права трогать Влада. Никто не имеет права причинять ему боль.       Почти не помню, как выглядит жертва. Высокий, сука, замахиваться пришлось хорошо, аж в плече хрустнуло. Здоровый. Но как услышал за что бьют — сразу сдался, Артур сказал, он глаза закрыл и голову в руки спрятал — и все, как помирать собрался. А может, стоило…       Я словно отключился, в себя пришел уже в баре, со стаканом кофе в трясущихся руках. Все как в тумане. Артур был чернее тучи, грыз ногти и закидывался алкоголем.       — Тебе не кажется, что если бы Влад не хотел, он бы не позволил с собой так обращаться?..       — Ммм? — Говорить откровенно влом, голова раскалывается, как будто били меня.       — Я имею в виду, он же не под арестом и не раб, не бесхребетное чмо, у него предки есть, и если даже не общаются, то вряд ли отдали бы его извергу на поругание, это уж совсем надо быть отморозком.       — Как мы?       — Дети — это другое. К тому же почему-то он живет с нянькой. Значит, с ним что-то не так.       — Ты к чему?       — Да все к тому, — прикуривает быстро, торопится, чтобы не потерять мысль. — Есть такое состояние у человека — называется жертва, ему в нем комфортно, он так привык. Вот и твой привык, что его хоть и поебывают… — Бросаю злой взгляд на лицо друга, он понижает голос, замявшись.       — Влад девственник. Кто его поебывает? Только я и то виртуально.       — Да я образно! — снова вспыхивает. — Нравится ему так, что с ним носятся, ты поощряешь все его загоны, а второй на побегушках.       — Он не такой. Лучше, чем ты думаешь.       — Да?.. Тогда почему уже совершеннолетний пацан терпит такое, хотя спокойно мог продать хату, купить домик у моря и жить там один? Ему дают бабки, оплачивают все. Зачем терпеть?.. — Я крепко задумался. Сейчас так не хватало Владовой руки в своей, его бы тепло согрело. — Может, он боится, что если все у него будет хорошо, то с тобой ему говорить будет не о чем… Не пожалеешь, не будешь таким заботливым… — Мое непонимание его злит. — Ты или тупой, или прикидываешься! Оставь пацана в покое, и все у него наладится. Научится за себя отвечать — решит все проблемы. Ты мешаешь ему жить нормально. Значит, и бить надо было не того, кто ему помогает реально, а тебя…       Остаток ночи просто молчу, голова как не своя, словно дыма напустили. Я то слышу громкую музыку, прислушиваюсь к словам песни, то вдруг понимаю, что композиция уже другая, а люди на танцполе поменялись. Мой любовник не появляется уже давненько, сейчас бы как раз был выматывающий секс, без обязательств и разговоров, без поцелуев и просьб, чисто ебля до изнеможения, но его нет, и я начинаю скучать по тем ощущениям, которые испытываю рядом с ним.       Владу не пишу несколько дней, даю себе время все обдумать, а когда не выдерживаю, то обрушиваю на него всю правду не обдуманно и рассудительно, а с циничной жестокостью. Я хочу, чтобы он меня понял. Я хочу, чтобы он был счастлив. Только нужен ли ему для этого счастья я?..       «Он больше не будет тебя трогать. Никогда. Потому что если притронется еще раз — я его убью. Ничего не бойся, я всегда с тобой», — отправляю весь на эмоциях, и никак не был готов к ответу: «Теперь я боюсь тебя…»