Последняя весна

      Влад сидел на постели и уже долгое время бездумно смотрел в выключенный экран ноутбука. Все, о чем он мог думать в данный момент — это пожирающее изнутри чувство вины, невыносимо сильное, почти осязаемое, и если прислушаться, то оно гремит внутри вторым сердцем.       Стащив бук в сторону, подтянул к себе колени, уткнулся в них носом. Сейчас бы уснуть и забыть все это. Закрыть глаза, и стать прежним, беззаботным, пускай и со своими тараканами, но не мешавшими жить другим, а просто плодящимися в его душе, и пожирающие тоже ее, никому не мешая, так было правильно.       Наверно, в детстве Влад был хулиганом, ему всегда так казалось, иногда он видел сны, в которых проходили веселые игры, все чаще с мячом, но видел их будто со стороны, хотя и переживал неописуемый детский восторг по-настоящему. Возможно, наглухо закрытая память не справлялась с наплывом чувств, и иногда они возвращались фантомными болями.       — Почему ты не сказал, что пострадал из-за меня? — На то, чтобы кричать, не было сил, поэтому он просто смотрел на вошедшего Антона, отчаянно пытаясь понять, что тот чувствует, и хоть, как и всегда, эту миску с мороженым хотелось надеть ему на голову, Влад понимал, что больше не может на него злиться, как будто с Тохи сняли все подозрения и он вышел из суда чистым. Мир в этом помог, удружил. Как только представлял драку (на подсознательном уровне чувствую, что это именно Мир, не зная как, не зная за что, но именно он, потому что больше и некому, да и сам парень признался в соучастии...), сразу зажмуривался, не желая верить. Это было слишком. Жестокость неуместная, агрессия, злость, Влад видел его другим, сильным, да, но понимающим, а сейчас понял одно — он совершенно не знает того, кому себя доверил.       — Это не твое дело, — будто заранее подготовился, отвечает быстро и, пройдя мимо, усаживается на стол. Слишком далеко. Это ранит. Чувство измаранности возвращается, и Влад закутывается в смятый плед, создавая иллюзию защиты.       — «Из-за меня» — это не повод поговорить?       — И что это даст?       — Тебе чуть башку не пробили, придурок!       — Будешь обзываться…       — И что? Ты даже подойти ко мне боишься, не то что что-нибудь сделать!       — Ты хочешь, чтобы я подошел? — Теперь Антон смотрит внимательно и немного зло, его терзают сомнения. Не вовремя просыпается обида. Полное непонимание от Влада делает бессмысленным что-либо для него пытаться разжевать. Это глупо и в то же время настолько болезненно, что забываешь про еду и сон, весь организм сбоит, и бессонницы уже кажутся проклятьем. Усталость всегда, с ней боль в груди. Простого понимания бы хватило, чтобы снять симптомы, но это же Влад… — Хочешь, чтобы взял тебя? Да? — Миска с подтаявшим мороженым убрана на стол, от греха подальше, руки в карманы джинсов, так безопаснее. — А что потом? Со мной что потом будет, ты подумал? Я сыт по горло всем этим дерьмом. И… блин… Влад, прекращай лить слезы. — Антон поднимает руки и закрывает себе глаза. — Это не значит, что я отношусь теперь к тебе хуже. То, что произошло, как бы ужасно ни звучало, но было правильным, все расставило по своим местам, спустило меня на землю. — Антон съехал со стола и осторожно подсел на край постели, обнял по-отечески мелкого, прижав к своему плечу, а сам отвернулся, словно даже вдыхать его запах было невыносимо. Влад не всхлипывал, просто не смог удержать в себе все навалившееся, и оно водой стало выходить из глаз. — Я сделал выводы и буду их придерживаться. Поначалу будет тяжело, но я справлюсь. У меня выбора нет. Это надо нам обоим. — Сжав худое плечо парня, он отстранился и встал. — На твоем месте я бы держался подальше от того человека.       — Не могу, — Влад уставился в стену, взгляд его постепенно стал терять осмысленность, — у меня кроме него никого, как оказалось, нет. Влад       Он ушел. Такое чувство, что забрал половину меня. Внутри все похолодело. Неприятный осадок сдавил грудь — дышать теперь труднее, как будто воздух в помещении совершенно не двигался, стал затхлым и сухим. Но все это мелочи по сравнению с тем, что началось дальше.       Антон слетел с катушек. Окончательно. Дома почти не появлялся, а когда приходил — был сам не свой, дерганный, а иногда, наоборот, спокойный, как покойник, сидел и следил за мной не отрываясь. Пару раз после таких медитации видел у него стояк. Это не поддавалось анализу, но поднимало температуру и мне. Я же помнил, какой он мог быть, когда хотел этого, а сам я к себе не прикасался давно. Он был прав: с кем-то — оно все иначе, вызывает зависимость, заставляя жить иначе и хотеть большего.       Мир теперь тоже писал редко. От последнего сообщения я сам едва не сошел с ума. Написал, что нашел человека, с которым ему хорошо, с ним не надо переживать, за него не надо бояться, с ним легко и просто, и этого ему не хватало. Он по-прежнему говорит, что любит, но чувство, будто мешаю ему жить, стало навязчивой идеей, поэтому отключил ноутбук и включал его только для того, чтобы отвлечься на переводы — собственно, ими и занимался почти от пробуждения и до сна.       Таблетки перестали помогать, и у меня стало рвать крышу. Теперь капитально. Я то впадал в депрессию, то радовался на пустом месте, самое противное, что все это видел Антон, и мне вдруг стало стыдно за свою неполноценность. Я стал замыкаться в себе, прятаться от него, закрывать перед его носом двери, и сейчас он не мог просто ворваться и на все забить, он хотел помочь мне, не понимая, что оставил совершенно одного, а я не смог справиться.       Сны стали кошмарами, видел детство все чаще, и все чаще оно казалось не моим, как будто у меня его вообще не было. Сегодня проснулся от собственного крика, в полной темноте, словно не в себе, а со стороны наблюдая, слыша только собственный голос, потом был удар, щеку обожгло, машинально прижал к ней ладонь. Вспыхнул свет, и я зажмурился; привыкая к нему, с трудом разлепил опухшие веки. Антон смотрел на меня испуганно, и страх его был осязаем. Почувствовал его боль, переживания, даже некую неприязнь, догадываясь, как выгляжу последнее время: вечно не выспавшийся, с темными кругами под глазами и на нервах. Попытался отвернуться, уйти, остаться один, так комфортнее, но он держал крепко, почти как раньше, а после и вовсе обнял, приковав к себе. Гладил по голове, не обещал, что все будет хорошо, потому что понимал — не будет, вот сейчас, когда он стал мне нужен, он понял свое бессилие, просто молчал.       — Можешь узнать, что со мной стало, что у меня крышу сорвало? — Голос со сна хрипит, ужасно хочется пить, и Антон идет за водой, долго возится не возвращаясь, обнаруживаю его стоящим со стаканом перед раковиной, вода давно перебежала через край и льется водопадом, но он этого не замечает.       — Тебе же должны были рассказать хоть что-то, правда? — трясу его за плечо, ноль эмоций, но воду выключает, сливает наполовину и отдает мне, пью жадно, но проглотить это эмоции не помогает, руки так и трясутся.       — Мне не рассказывали. Я пытался узнать, но они отказываются говорить.       — Сколько ты меня знаешь?.. — Забираюсь на стол, лицом к нему, всего метр между нами, Антон чувствует себя некомфортно, взглядом скользит по моему лицу, шее, выдыхает медленно, не найдя что искал.       — Года три.       — А я тебя помню два. А до этого были еще года. Я когда-то родился и даже был маленьким. Фотографии, видео — хоть что-то?..       — Предки сказали, это от терапии. Что-то с кошмарами, потом неправильно подобрали таблетки, и те дали побочку в виде амнезии.       — В смысле — подобрали? Сами? Без врача?       — Да. Не хотели рисковать репутацией, сын псих — не повод для гордости, как хотелось бы, а тебя бы однозначно поставили на учет, всю жизнь бы перечеркнули.       — А сейчас она бьет ключом! Разводным!       — Не злись на них, просто забей.       — Не могу. Мне снятся странные сны, и я хочу понять, что они значат.       — Например?       — Не играй в психолога, просто узнай, что сможешь. Ты же мент. Не хотят говорить — ищи через своих. Если скрывают, значит, было что.       — И что мне за это будет? — Взгляд его темнеет, зрачок становится просто огромным и топит радужку. У меня по плечам бегут мурашки, свожу лопатки, стараясь избавиться от дискомфорта, знобит, но точно не от холода.       — Перестану орать по ночам. — Он делает шаг, ухмыляется, включает прежнего мудака, только вот брони больше на нем нет, и я любым словом могу его ранить. — Этого мало?..       Ухмылка шире, Антон ближе, дышит уже в лицо, касается губ и, не дав ответить, крепко обнимает за спину, ведет от лопаток до талии и прижимает к себе. Языком проводит по губам, проталкивает ко мне в рот и когда задевает мой — отстраняется, сжав губы своими напоследок. Забирает стакан и отходит. Вижу его сейчас настоящим, и как плохеет ему от сделанного — тоже, наверное, самое время поговорить о серьезном.       — Антон, — зову требовательно и жду, пока повернется, говорить начинаю только поймав вопросительный взгляд. — По ночам ты меня трахаешь?..       Стакан выскальзывает из рук и разбивается в хлам. Оба смотрим вниз, Антон как оглушенный, моргает и трясет головой. Не жду, пока он придумает оправдания, кроме него дома никого больше нет и не бывает, и либо он действительно ебет меня, как только засыпаю, я даже почти чувствую его горячее дыхание в спину, еле заметное шевеление под одеялом, глухие стоны и липнущее мокрое постельное к телу… Снимаю водолазку и убираю на край стола, Антон распахивает глаза так, что начинаю сомневаться: может, я просто ебнулся, это было бы проще, чем объяснить, почему он так ошарашен и испуган. Молчит. Не уверен, что даже дышит. Делает шаг и останавливается напротив. Рассматривает мою грудь в проходящих засосах, особенно долго кисти рук и синяки на запястьях, трет глаз, кусает губы, моргает часто, слышу, как бешено колотится его сердце.       Он весь белый, только искусанные губы красные, а глаза мокрые, уже жалею, что спросил, но быть в неведении и не понимать, что со мной делают, когда засыпаю, больше не мог.       — Антон, — зову осторожно и жду, пока долго фокусирует на мне взгляд. — Зачем ты это делаешь, а?.. — Голова кружится, спать охота, хотя после кошмара было бы странно уснуть. — Лучше бы силой, я бы хоть понял, для чего, а так… Зачем, а?..       Молчит. Аккуратно стаскивает меня со стола, поворачивает спиной, смотрит что там, затем разворачивает обратно, просит потерпеть и, проведя ладонью по пояснице заводит ее под пижамные штаны, ведет по ягодице, скользит между, от чего меня буквально подкидывает, но он держит крепко, прижимает пальцы ко входу и, надавив двумя, проталкивает их в меня, но почти сразу отпускает, расправляет одежду, помогает одеться, а потом закуривает и сползает на корточки, привалившись спиной к шкафу. Всего минута, а будто год прошел, навалилась усталость.       — Это что за хуйня?! — рявкает на всю кухню, теряюсь, а от громкости ора даже вздрагиваю.       — Я у тебя спрашиваю то же самое.       — Влад, — докуривает полсигареты одним махом и брезгливо морщится, — если бы я хотел тебя выебать, то сделал бы это давно, а не сходил с ума на протяжении двух лет! — И тут мне становится не по себе. По-настоящему. Жутко и противно. — Я что, по-твоему, похож на конченного?!       — Не ори, жертва тут я.       Антон закрывает глаза и мотает головой, не верит, не хочет поверить, а у меня больше нет вариантов, кто бы это мог быть. Знаю, что это он, и отчасти его ненавижу за это, только вот чем больше приходит осознание, тем сильнее отключаются чувства, словно вся моя чувствительность на нем была завязана, а теперь она исчезла, вместе с доверием. Я даже не злюсь. Мне страшно.       — Дай мне немного времени, и я во всем разберусь, — просит серьезно, встает, покачиваясь, и идет ко мне, берет за плечо, глядя прямо в глаза просит снова: — Немного времени, ладно? — Пожимаю плечами и ухожу к себе, как будто у меня выбор есть. Уснуть не могу, как ни стараюсь. Антон это чувствует, потому что сидит на полу рядом и держит за руку. В глазах чувство вины, а мне весело, это сильнее меня, и я просто закрываю глаза, но в темноте еще хуже. Ближе к утру ложится рядом, обнимает поверх одеяла и греет дыханием. Становится немного легче, когда не один, и даже в мир верится, что он существует вокруг.       — Я бы не простил себе, если бы сделал такое, — произносит, когда уже почти засыпаю, видимо, думает, что не слышу. — Всегда хотел тебя защитить, как только узнал еще заочно, а потом увидел. Тот, кто это сделал, сдохнет в муках.       А мне уже плевать, я вырубаюсь… Мир       Сегодня я пьян. Пьян как никогда. Добрую половину ночи потратил на переписку с Владом. Вдруг остро почувствовал по нему тоску, захотел прикоснуться, и даже плевать, что он думает обо мне и моей выходке, просто нужен и все. Я знаю, что бы ни натворил — он не оттолкнет, возможно, будет держать дистанцию, но не сможет уйти, а я эгоистично этим пользуюсь, оставляя в своей жизни хоть один уголок чего-то хорошего.       У него добрые глаза. Слишком взрослые для молодого лица, которое смотрит на меня с фото, выпрошенного у него почти с мольбами. Красивый. Но дело не в унаследованных генах, это что-то внутри, как будто он умеет чувствовать так, как никто не научится, только пока сам не разобрался, как этим пользоваться. Иногда мне кажется, распознай он свою сексуальность и побори комплексы — смог бы управлять людьми, один плюс — ему этого не надо, а нужное ему, чтобы его обнимали без повода и ценили, говорили, что он не пустое место, и доказывали это. По сути, не такая большая плата за его любовь.       Сейчас его нет в сети, как и всю прошлую неделю. Эти попытки отрешиться выглядят нелепо, если верить в его чувства, поэтому пишу уже вторую страницу всякого бреда, стараясь рассмешить, зная, когда он соскучится, то вернется, и лучше, если его тут будут ждать.       Сегодня алкоголь идет особенно тяжело, словно уже заливать некуда, голова все время ясная, а ведь уже порядком заплетается язык. Мой любовник приходит как раз тогда, когда ему приходить не стоило, ведет с собой, укладывает на постель и вместо положенной ебли долго меня рассматривает. Чувствую себя экспонатом в музее, а не соблазнителем. Это злит отчего-то сильнее, чем понимание, что сегодня мне ничего не светит. Агрессия очень быстро становится силой, поэтому и удар прицельный в нос, чтобы отвлечь яркой болью и просто сбежать. От себя, наверное.       Остаюсь один и долго дышу ночным городом. Я устал. Я так сильно устал, что хочу уснуть и не проснуться. Чтобы никого не было рядом, только темнота. Хотя нет… еще Он должен быть со мной. Но тогда мы оба уснем и не проснемся. А значит, надо все это прекратить, пока моей усталости недостаточно, чтобы задушить Владов оптимизм и желание жить, он и так на грани. Почти как я. Поэтому пишу ему, что определился окончательно и остаюсь с тем, кому разбил лицо и, скорее всего, спровоцировал к себе отвращение. Дописываю и отправляю, ухмыляясь и понимая, как это глупо, сначала писать о любви, а после о предательстве, с одинаково сильными чувствами.       Возвращаюсь обратно, застав Его в баре. Прижимаюсь к спине, как всегда плохо вижу, эта резь от светомузыки порядком поганит зрение, но чувствую его всем телом. Он молча допивает заказанное, словно решаясь на непреднамеренный шаг, а потом, прижавшись к моему уху, предлагает попробовать начать все серьезно. И я соглашаюсь. Хочу этого. Сильно.