Последняя весна

      Когда Антон ушел, вся тяжесть вроде бы короткой, но неподъемной жизни вернулась на плечи. Влад попытался сосредоточиться, но ничего не вышло. Его мысли скакали с одной на другую, сердце болело за обоих, и за себя — в последнюю очередь. Он не хотел причинять Миру боль, но вдруг четко почувствовал — тому не все равно, с кем останется Антон. Мир писал о том, что с Антоном ему хорошо. Сомнений больше не было: его любовник — это именно Тоха. Антон уходил от разговора о произошедшем между ними, менял тему, оставляя эту часть своей жизни для Влада закрытой, интимно-личной, от этого обоим было тяжело, и этого нельзя было скрыть. Так справедливо ли принимать решение только в свою пользу? Все вокруг считают Мира помехой, а по факту для полноценной гармонии мешает как раз Влад…       Парень прошелся по палате, отмерив шагами каждую стену, возле окна его пробил озноб, и он замотался в одеяло. Желание лезть на стены выматывало. Хотелось скулить, но даже на скорбь не находилось сил, будто кто-то на себя забирал весь негатив, оставляя парню простое право жить без всех этих истерик и скандалов, без моральных драм и жизненных трагедий, только теперь Влад точно знал, кто это был и сколько тому это стоило.       «Здравствуй, Мир. Наверное, это странно — писать самому себе. Еще страннее, чем понять, что ты чокнулся окончательно и в этом сумасшествии абсолютно нормально себя чувствуешь. Но даже сейчас я знаю — ты меня поймешь. Кто, как ни ты сам, сможет тебя понять. Ну что за бред… Слова не лезут в голову, я правда пытаюсь, но ничего не выходит, именно сейчас мой словесный понос прекратился, и не знаю, что нужно говорить. Сиди мы друг напротив друга — все было бы легче, но тебя нет, по крайней мере, сейчас. Ты всегда хотел меня защитить, да? Даже не знаю от чего, а может, и не хочу знать, но защитить. Что-то произошло там в прошлом, да? То, что заставило тебя прийти и быть рядом, пока нуждаюсь в тебе. Только вот в чем проблема — нужда в тебе не исчезнет никогда, а значит, пытаться нас разлучить — это суицид душ. Ну… если, конечно, нашу душу я не продал, а ты не пропил. Они хотят, чтобы ты ушел, что вреда от тебя больше, чем пользы. Блядь, какая может быть польза от того, кого любишь?! Как вообще ею можно пользоваться?! Не понимаю! Не хочу понимать! Уже раз двадцать удалял и заново набирал это сообщение, и если сделаю это еще раз, то точно не стану отправлять, поэтому пишу как получается, надеюсь, ты поймешь. Теперь понятно, почему я просыпался уставшим, эта ломота в теле, боль внизу, опустошенность. Не чувствую себя использованным, только напуганным. Потому что тебя не смогу увидеть. И с тобой быть тоже. Закрывшись в себе, я создал для тебя новый мир, тебя создал, а теперь должен убить свое лучшее творение, то, что было смыслом жизни и создавало саму жизнь. Я не смогу. Ты же знаешь. Ты точно знаешь… Ты прости за сумбур и неразбериху. Я в таком же положении, как и ты, и не могу решать только в свою пользу. Мне важно знать, кто тебе Антон? Насколько важен. И что будет, если… Мы переспали с ним, прости, да я думаю ты и так это почувствовал. Что именно ощущал я? Эйфорию последнего полета. Я как будто уже умер и воскрес. И даже сейчас знаю, позови я его, и он пойдет за мной, но легко это не будет никогда, мы, как две жертвы одного маньяка, вечно будем помнить, что произошло и безрезультатно искать утешения друг в друге. Скажи, что ты думаешь? Что чувствуешь? Накричи! Возненавидь! Ударь!!! Но скажи правду, иначе я не смогу жить с мыслью, что лишил тебя того, что было так важно. Не дай мне сделать ошибку. Ты обещал, что всегда будешь со мной. Не представляю, как жить без тебя. Люблю, Влад».       Вечером пришел Антон и принес таблетки, отдавал с неохотой, долго зажимая их в ладони. Влад был спокоен, но рассеян, теребил край футболки, кусал губы, долго смотрел в одну точку. Лечащий врач говорил, что после отмены препарата полезут побочки, и отходить придется долго, всю нервную систему перезапускать, гормоны пробуждать, но к тому, что это произойдет так быстро, Антон не был готов, ему казалось лучшей идеей забрать Влада домой, обратно в ту ИХ комнату, где есть надежда на светлое будущее, но тогда это будет конец всему.       — Пообещай, что если не поможет и он сегодня не придет, то ты не будешь больше пытаться.       — Обещаю, — говорит парень, соглашаясь, а потом неожиданно берет теплую ладонь Антона и сжимает своими ледяными пальцами, пытаясь отдать всю боль и страхи, но видит в ответ только понимание, тот, кому он может довериться — сейчас далеко, но уже идет навстречу, Влад чувствует, как замирает сердце и будто вздрагивает душа, отделяясь.       Лежа один в тишине и стараясь скорее заснуть, Влад проматывал каждую свою ночь, которую мог вспомнить. Почему он не чувствовал Мира? Почему те, кто с ним общались, не видели сходства между ними? Разве может один и тот же человек, имея одну внешность, так кардинально отличаться, что даже Антон не смог узнать в двух одного?.. Выходит, да. Потому что у них не было общих знакомых? Или потому, что Мир не хотел его ни с кем делить? А Мир ли? Если перестать себя обманывать, то можно понять: Влад сам сторонился других, боялся подпускать их близко, боялся любить, ведь полюбить — значит, потерять, это как данность, которая не требует доказательств, он просто знал это и все, только вот почему так случалось — помнить не мог.       Дверь скрипнула, раздались шаги. Опять этот санитар, неказистый, недружелюбный, вечно косящийся как на прокаженного, проверяет, все ли в порядке, но вскоре уходит. А все не в порядке и никогда не было. Сделав глубокий вдох, Влад начинает проваливаться в сон, его тело рефлекторно дергается, мышцы расслабляются… Мир       Какой дебил догадался повесить в палате реабилитации часы?.. Уже минут пятнадцать смотрю, как обезумевшая стрелка наебывает круг за кругом, бессмысленно мотыляясь по циферблату. Это завораживает. Иногда кажется, она начинает бежать быстрее, а иногда замирает, в этот момент сжимается сердце и восстанавливает нормальный ритм не сразу. Голова кружится.       Чувствую себя частью того пространства, что между стрелок. Которого может и не быть, а может быть, ничего не изменится, если…       Перечитываю сообщение и убираю ноут в сторону. Эх, Владька… В этот момент заходит Антон. Он так внимательно всматривается в мое лицо, что даже от неожиданности делает шаг назад, хотя нацеленно шел вперед.       — А ты какого черта тут забыл?.. — Жмурит глаза, бледнеет, потом стирает со лба выступившую испарину, сглатывает вязкую слюну, у него красивая шея, сильная, кадык проходит вверх и вниз и возвращается на свое место, я ухмыляюсь. — Соскучился?       Тоха по стенке ползет в мою сторону, не сдержавшись, начинаю смеяться и ржу в голос, пока он садится напротив. На стуле, наверно, не очень удобно, мягче было бы лежать на мне…       — У вас даже голос разный, — замечает спустя пару минут, продолжая глазеть до неприличия пристально.       — Зато член одинаковый, хочешь покажу?..       — Я видел. Оба… У обоих… блядь.       — Не думай об этом, голову свернешь. Психов и называют психами потому, что нормальный человек понять это не способен.       Антон и сам начинает походить на умалишенного. У него расфокусированный взгляд, в глазах мелькают то бешенство, то безнадега, бледный, ему не идет, и еще эта щетина — ужас.       — Ты бы хоть побрился, — делаю замечание, поднимаясь с кровати и расхаживая затекшие ноги, колющая боль в икрах сейчас лишняя — морщусь, перетерпев, Тоху это напрягает. Интересно, за кого из двух переживает?       — Тебе нравилось, когда колет…       — Мне нравилось, когда царапает, а не смотреть на это безобразие. Или хочешь трахнуться?       — Воздержусь.       — Что так? Два раза за день для тебя не вывоз?.. — По глазам вижу — мальчишку он делить не собирается, да я и не против, сам его не отдал бы, если бы у меня был выбор. Но выбора нет. Но позлить-то его можно?       — Я тебя не хочу.       — Да ну? — Снова просится смех, но стараюсь его сдерживать, уж больно он на истерический похож. — Мне кажется, ты обманываешь себя. Эта твоя извечная жертва, стремление всех спасти. Бесит, если честно. — Обойдя его сзади, обнимаю со спины, прижавшись покрепче. — Скажи, зачем пришел? Иначе скажу сам.       — Оставь Влада. — Вот она, просьба, которая идеально добивает остатки хорошего, которое еще было во мне. Вкус предательства загорчил на губах. — Ты не имеешь права им пользоваться.       — Почему я пользуюсь им, а не он мной? — зло шепчу на ухо, Антон дергается и хочет отстраниться, но морально он истощен настолько, что легко удерживаю его на месте. — Почему все считают обузой меня?       — Ты хуже.       — Чем? — приотпускаю руки, дав ложную надежду на свободу, огибаю стул и сажусь ему верхом на бедра. Глаза в глаза, теперь ему это неприятно, а совсем недавно заставлял смотреть так, пока не кончит. — Тем, что живу по совести, а не по прописанным законам, на которые всем плевать? Или тем, что сплю, с кем хочу, не придерживаясь норм морали? Да, я живу так, как мне вздумается, но это моя жизнь! Покажи мне хоть одного, кто без пороков, кто не испорчен, хоть одного праведника покажи! Каждый в душе псих и извращенец, и это нормально, потому что наши желания и потребности и есть сама жизнь. Если я делаю так, как хочется мне — разве это плохо?..       — Ты все извращаешь!       — Честность и есть самое большое извращение. Ее никто не любит, но все хотят. — Опускаю ладонь на его грудь, сердце колотится как заполошное, успокоить бы, обнять, ему это сейчас нужнее, чем воздух. Но он делает больно мне, даже не понимая, какими глазами смотрю на него, цепляясь за последнюю надежду. Немного отстраняюсь, чтобы он смог подышать. — Я скажу тебе то, что ты не хочешь услышать и в чем сам себе не признаешься, — наклоняюсь к губам и шепчу в них, задевая совсем слегка, — ты хочешь меня, а не его.       — Это ложь! — дергается как на электрическом стуле, я смеюсь.       — Да брось! — подкидываюсь с его ног, не могу больше быть рядом, Антон тоже встает, теперь говорить становится неудобно, приходится задирать голову. — С ним тебе будет плохо! Он не сделает тебя счастливым, не научится отдавать, а будет только брать, пока не высосет из тебя все без остатка, а потом переключится на кого-то другого. Влад не умеет быть счастливым не потому, что не может, а потому что не хочет, и все, кто с ним рядом, будут несчастны, ты этого хочешь?! — Кивает, а я так хочу ему дать подзатыльник, только рука не поднимается. — Со мной тебе было бы легко так же, как дышать. Я тебя понимаю. Я чувствую. Все, что испытывает к тебе Влад, это мои чувства! Ну… кроме сегодняшнего секса. Кстати, тебе понравилось?.. — Молчит, глазами расстреливая. — Кого из нас ты имел?..       — Заткнись.       — Не хочешь слушать, тогда зачем пришел? Проверить, не убью ли я нас обоих?.. Не дождешься, — падаю обратно поперек кровати, подложив под спину подушку. — Я не смогу ему навредить. Не стану. Он часть меня, и как бы ты ни старался это отрицать, я его люблю. И люблю так, как тебе и не приснится.       — Ты его отравляешь. Неужели не можешь понять? Вл… блядь! Мир, я не знаю, как объяснить!..       — Никак, — пожимаю плечами, — в моем возрасте бесполезно что-то вбивать, я либо приму, либо нет, ох уж этот юношеский максимализм.       — От чего ты его защищаешь?..       — Так вот оно что. — Кривая усмешка уродует губы. — Доктор попросил узнать? — Кивает, но не подходит, вижу его зависимость и неудержимое желание оказаться рядом, тремор в руках и бегающий взгляд. Хреново тебе, милый?! Знал бы ты, как паршиво мне. Вот что бывает, когда эмоциям не даешь выход — они запускают самоуничтожение, делая тебя стрессоустойчивым, но бесчувственным.       — Я не открою ему правду. И ты не смей, — маню его пальцем, идет как заказывали, садится на корточки рядом. Провожу пальцами по его щеке, хмурюсь, он зеркалит мое выражение лица, грустит и не может справиться с эмоциями, все напоказ. — Ты думаешь Владька меня создал? Что я его больное воображение? Думаешь, все беды от меня, и уйди я — будет легче? Пойми одно — уйду я, и барьера больше не будет, весь тот пиздец, что держу в себе, вернется к нему, а если учесть, что с психикой у него беда, да и ранимый он, как баба, честное слово, то ничем хорошим это не закончится. Ты сделаешь ему больнее, избавив от меня. Есть вещи, которые нельзя помнить. С ними не стерпится.       — Скажи, — просит одними губами, а глаза темнеют, готовится к боли, он почти привык к ней, но это «почти» все еще делает его человеком.       На месте усидеть не в силах, но и на прогулки времени нет, минуты тают, как мороженое на жаре, и этого не остановить. Забираюсь повыше, Антона тащу к себе, привалив спиной к стене, укладываюсь на плечо, обнявшись его рукой. Его сердце бьется часто-часто, мое — почти останавливается. Тепло от близости уже не греет, оно и так во мне, в каждой клетке, но так спокойнее.       — Влад маленький был. Точнее Владимир. Их в семье было двое. Близнецы. Отец еще тогда в бизнесе увяз, дела пошли в гору, ну, а там соперники, дележка владений… Короче, закрутилось все, а мозгов семью спрятать и огородить от всего не было, да оно и понятно, отец у него детдомовский, это мать из золотой молодежи, сами молодые были. Ну и проворонил он, как дети со школы шли, уроки закончились раньше, а ждать, пока нянька приедет, никто не стал, мальчишки же. За школой их и поймали. Влад — младший, второй был старше минут на десять, но по характеру другой, сильнее. Полез защищать, а там время такое было, всем плевать на все, и отморозки, их поймавшие, не смотрели, что дети, били как взрослых. Потом поняли, что перестарались, струхнули, сбежали, а этих так и оставили двоих в гараже. Пока их нашли, пока освободили, там дня три весь этот ад длился. Только поздно уже было, один давно откинулся, второй… ну, сам понимаешь, детская психика вещь тонкая, к тому же братья были не просто дружны, там все сложно. — Взгляд поднимаю, Антон на меня квадратными глазами смотрит. — Ты думал он из-за наркоты или по дурости такой? Или от несчастной любви?.. Обломись, — скидываю руку и отползаю немного, дышать нечем, сводит грудную клетку, выворачивает, это пройдет, эти чувства давно уже пережиты, побарахтаются и перестанут, только перетерпеть. Я к ним привык, но врагу бы не пожелал… — Влад тогда впал в депрессию. Да не просто, а капитально, когда ни спать, ни жрать, все из дома уйти хотел. Родители сами не в себе, за трое суток с ума чуть не сошли, а потом подрастать тот стал, нет, они пытались первое время быть любящей семьей, поддерживать, но вовремя поняли, что и сами не проживут, и ему не помогут.       — Тогда появился ты?       — Ну да. Они стали замечать перемены настроения, поведения — все больше от первого сына. Владу нужен был он, и мальчишка его сделал. А я подыграл. Мол, реинкарнация… Ты бы видел их рожи. Ну, и говорил, что думал, точнее, что думал Владька, он с ними после того вообще не разговаривал, винил их. Пока все не зашло слишком далеко, они уехали.       — Хочешь сказать, родители про тебя знали? Про его болезнь, и оставили…       — Думали просто глюки. По факту оставили его мне. Потом ты нарисовался, совестно, видно, стало, что одного бросили, а ты сам после залета на службе не знал, куда податься, вот и нашел себе жертву, которая твои грехи отмолит. Но к тому времени я был уже от мальчишки независим, и ты мне не мешал. Разве что когда к нему полез. У Влада тогда эмоции стали пробиваться. Он меньше нуждался во мне, а значит, я слабел и уже не мог его защищать.       — Да ты его убивал, а не защищал. Он же не жил!       — Ты не видел, каким он был до и после трагедии! Видел бы — не сказал бы так. Я — единственное, что ему нужно. Потому что один он не справится.       — Ты не даешь ему даже шанса!       — Каждый день давал. Каждое утро. Но он всегда возвращался ко мне. Неспособный вынести то, что ему выпало. Он слабее, чем ты хочешь думать.       — Но ты — его часть. Ты не самостоятельная личность, ты часть его характера, которую он абстрагировал от спокойного существования!       — У дока нахватался?.. — Антон забавно хлопает ресницами, воспаленные глаза уже красные, как и шея, от злости вены вздулись, сейчас Антон как бомба замедленного действия, никогда не узнаешь, когда рванет. — Ты хочешь от меня услышать, что я сейчас в благородном порыве, убившись в реверансе, свалю на все четыре стороны, и все станет прекрасно? — Кивает. Ну честное слово, издевается! — Уйду я — вернется прошлое, а с ним и настоящее: его одиночество, тоска по близким и предательство со всех сторон. Сможет он с этим быть счастливым?.. — Снова да. Почти рычу, прикусив себя за губу. Ну что за дебил! И как я умудрился в такого влюбиться?! — Останься со мной, — наплевав на все, прошу серьезно, Антон вообще в ауте, вот только мокрых глаз мне не надо — лишнее. — Я сделаю тебя счастливым, а он нет.       — Любовь — это не всегда счастье. — Упрямый донельзя.       — Ты просто не пробовал по-другому.       — Мир?.. — давит сквозь зубы, не хочет произносить даже имя и в своей нерешительности кажется таким… своим. — Это не твоя жизнь. У нас ничего не может быть.       Ничего не изменится, даже если я убьюсь в доказательствах. Даже если буду умолять и биться в истерике. Это бесполезно, и теперь это вижу. Не потому, что он не хочет, а как раз потому, что хочет, но не может позволить. Поэтому просто закрываю глаза и на ощупь нахожу его губы. Целую долго и страстно, как в последний раз, почти полностью растворяясь в этом поцелуе. Хочется скулить побитой собакой, когда начинает отвечать, но держу себя в руках, в очередной раз проглатывая все эмоции, перемалывая боль вместе с внутренними органами, а из получившегося фарша леплю себя. Это почти не видно, внешне ты все тот же, а внутри тебя не то чтобы нет, как раз ты есть, но весь в кровавую гноящуюся кашу, и прежним уже не станешь, как ни пытайся. Влад так не сможет. Увязнет в этом. Но так нужно, и выбора у меня нет. Владу я не смогу причинить вред, я уже говорил, он все, что есть у меня, и никому не позволю его обидеть, поэтому сделаю, как они хотят, сделаю его сильным, поддержу в последний раз.       Антона отпускаю, когда от нехватки воздуха уже кружится голова. Прошу уйти, прикрывшись письмом, и больше он не смотрит мне в глаза. С каждым его шагом часть души вырывают по живому, кусок за куском, оставляя в душе пустоту. Нас могут убить только те, кого любим, что ж…       Как только он ушел, дверь снова скрипнула, внутри волнительно дернулась надежда и сразу сдохла. Это-то зачем…       — Артур, привет, — машу другу, стоящему в проеме с красной зареванной рожей, подслушивал, не иначе, сопли размазывает по лицу, но выглядит таким милым, что не могу на него злиться. — Так вот ты где работаешь. Тебе подходит.       Закрывает дверь, топает к стулу, шмыгая носом. А я ведь почти забыл про этого парня, друг называется, а он вот нет — искал меня, потом пережил, что я глюк, потом нашел силы прийти… В него, что ли, влюбиться?       — Ну и? — задаю вопрос, а самому тошно: до чего мужика довел, сидит как на похоронах, хотя… так оно и есть.       — Не уходи, — жалобное мычание и снова всхлип.       — Не могу, — пожимаю плечами, подсаживаюсь поближе и сжимаю его колено. — Но хочу тебя кое о чем попросить. Ты должен остаться с ним…       — Спятил! — Крик поганит тишину глубокой ночи и не вписывается в настроение от слова совсем. — Я его ненавижу!       — За что?..       — Из-за него все это! С тобой!       — Сколько людей, столько и мнений, — припоминаю нечто подобное от Антона, только с изнаночной стороны и по отношению ко мне. — Артур, Влад неплохой человек, наоборот, он лучшее из целой души, все отрицательное во мне.       — Но любим мы не за то, какой ты, а за то, какой ты с теми, кому небезразличен.       Он нуждается в помощи и друзьях, и кто как не мой лучший друг может стать ему опорой?       — Я не хочу его видеть!       — Ты же понимаешь, что я — это он. Если работаешь здесь, видел и не такое. Я не исчезну просто в никуда, мы… как бы объяснить… сольемся в сознании, станем одним, и он — это и будем я и он. Я тоже буду там, но уже с ним, понимаешь?..       — Да я ебнусь сейчас, — снова начинает рыдать, теперь навзрыд, и это немножко бесит.       — Просто будь с ним, ладно? Я тебе доверяю, ты сможешь помочь. Как всегда помогал мне.       — Подать презики?       — Не. — Оба начинаем смеяться не в тему, как и всегда, но теперь вместо легкости — хронический траур. — Морально. Ты всегда находил нужные слова, и сейчас найдешь. Я прошу тебя, не бросай его. Меня не будет, и я не смогу помочь, а из всех у меня есть только ты.       — А тот здоровый?..       — Не буду на него давить. Мог бы, да ломать человеческую натуру хуже некуда, проще самому сдохнуть. Только без слез, прошу, я пока еще живой.       С Артуром мы убиваем на двоих еще пару минут, говоря ни о чем, просто слушая голос друг друга. Отпускать больно, но я знаю: если он пообещал, даже если ему это неприятно — он будет рядом, не сможет не быть, слишком ко мне привязан, а там и к Владу привыкнет, малой очарователен и в него нельзя не влюбиться. А пока… пока буквы плывут перед глазами. Оставшись один на один с собой, пережидаю сердечный апокалипсис и полную потерю сил. Хреново, и все тут. Хоть зубами вгрызайся в плоть — не поможет. Ни вера в лучшее, ни настрой, ни благое намерение — мне больно, и боль эта физическая, будто кто разрывает надвое, а потом сшивает без анестезии ржавой иглой с колючей проволокой вместо нити.       «Привет, Владька. Это мое тебе последнее письмо. Весна нынче теплая, видел? Наверное, нет. Запертый в четырех стенах, видел разве что побелку да подборку хреновых фильмов, которые я отсылал тебе. А я хочу, чтобы ты посмотрел мир. Снег, да? На горные лыжи! Чтобы в сугроб, на скорости, и свежий воздух, и обязательно твой смех. Я буду его слышать, даже когда меня не станет. Не думай ни о чем, ладно? Все, что я делаю — делаю ради тебя. Я знаю, как тебе будет лучше, а лучше будет обязательно. Обещаю. Больше ты не будешь бояться, больше не будет необходимости быть затворником, проживи эту жизнь так, как никто другой.       Мне всегда тебя будет мало. И только тебя. Своего Антона прибери, мне он не сдался, были в моей жизни ебари и получше. Ему только это не говори, а то он жуть какой ранимый. Все, что сможешь вспомнить… ты прости, что держал это в себе, мне больше нравится твой смех, чем слезы. Оно все в прошлом, прими это. Все, что было до восхода — это прошлое, и оно не может управлять тобой. Верь в будущее. И в меня верь. Я всегда буду с тобой, в сердце. Далеко-далеко, но с тобой. Это наша последняя весна вместе. Но первая в твоей жизни. Люблю и скучаю. Мир. Будь счастлив. И прости».