Занавес!

      Утро началось со стука крупных капель по стеклу и крыше деревянного дома. Дождь шел за окном, заглядывая к людям в окна, наблюдая за ними, и, в знак приветствия, стучал прозрачными пальчиками по крыше.       Родители, как всегда, были заняты делами. Отец возился с печкой и чем-то шуршал в кладовке на веранде. Матушка колдовала над печкой и болтала по телефону. Казалось, это утро не будет ничем отличаться от предыдущих. — Ой, Левушка встал. Ладно, Галечка, вечером созвонимся, — мамочка откладывает трубку и целует меня в обе щеки. — Умывайся и садись завтракать, потом собирайся на тренировку. — А балет…? — Сонно потирая глазки кулачками, выяснял маленький Лёвушка у матери. — Пока ты будешь на тренировке, я съезжу в балетную школу и все разузнаю. — Довольный ответом малыш заулыбался и отправился умываться.       Набрав в руки прохладной воды, он окунул лицо в ладони и после поднял голову к зеркалу. Лева все еще не достает лицом до отражающей поверхности, поэтому в нём видно лишь его белую растрепанную макушку, но перевернув тазик вверх дном и поднявшись на него, он смог разглядеть свою милую мордашку в отражении. Единственное, в чем малыш всегда был уверен, так это его природная красота. Ну вот кому не понравятся его голубые, с оттенком фиолетового цвета, глазки? Его глаза, как две фиалки.Особенно красивы глаза, когда зрачок расширен. Создается впечатление непроглядной бездны, чего-то волшебного.На последок Лёвушка скорчил рожицу и побежал обратно на кухню.

***

      Талло встретил меня мелким дождем. Я попрощался с мамой на остановке и побежал к дому спорта. Здесь я занимался гимнастикой уже два года, но это было не так уж интересно, как танцевать. До восьми лет я занимался современными танцами, но мне быстро приелось.       Гимнастика стала скучной после того, как я впервые сел на шпагат. Правда еще мне не нравилось, что меня мнут, как пластилин. То, что я гнусь в разные стороны, не значит, что из меня можно лепить все что угодно! Хоть я и был самым низким в нашей группе, но никто из присутствующих здесь не считал меня маленьким. Даже тренер говорит, что я большой молодец и добьюсь больших успехов в гимнастике. Вот только гимнастика — не балет. Я не хочу всю жизнь заниматься этим, не хочу!       Я чувствую свои пламенным сердцем, что мое предназначение — балет. Только там я раскроюсь полностью и открою свое сердце любви к тому что я делаю, чем занимаюсь. Я жажду оказаться на сцене, ощутить то волнение, то покалывание в кончиках пальцев от первого выступления; ощутить то внутреннее пламя, которое унесёт меня в танец, то чувство соперничества самим с собой или даже с самой музыкой; хочу видеть желание в глазах людей, хочу, чтобы на меня смотрели с восхищением, а мои движения, как клеймо, отпечатались на внутренней стороне их глазного яблока; хочу, чтобы люди приходили в театр с целью — хотя бы мельком снова увидеть, услышать, почувствовать мою историю, чтобы запомнить лучше, чтобы потом рассказывать своим детям о том, кто владеет языком танца словно своим родным. А еще хочу соперничать, хочу получать адреналин от страха выйти на сцену, от страха, что проиграю, а потом с победной и гордой улыбкой на лице забирать свой заслуженный приз. Хочу танцевать так, чтобы все подумали, что я новая Терпсихора. Для достижения цели мне осталось всего лишь отдаться танцу, потерять голову от оркестровых мелодий, и раствориться между умелыми пальцами аккомпаниатора.       А пока, пора на тренировку, ведь разогрев никто не отменял.       Все занятие Лёва парил в облаках, считал секунды до окончания тренировки и, получив парочку замечаний, отправился на остановку, где его уже ждала матушка. Её лицо не выражало совершенно никаких эмоций, что-то подсказывало ему, что ничего хорошего она не скажет. Снова начал накрапывать дождь и он ускорил шаг. Неужели все так и кончится? Балет останется лишь мечтой? Разве так бывает… Он ведь обещал Марку, что обойдёт его. Лёвушка должен это сделать, иначе все сказанное будет ложью. Одной большой, скользкой и страшной ложью…       Автобуса не было. Я молча встал рядом с мамой, продолжая разглядывать капли, которые оставляют за собой водные круги в грязных лужах. Мы оба молчали и слушали, как бьет дождь по крыше остановки. — Как прошла тренировка? — неожиданно спросила матушка, не отрывая взгляда от дождя. Её руки все также покоились в карманах пальто, и сейчас, вблизи она казалась мне просто задумчивой женщиной. Возможно, я просто себя накручиваю. — Отлично. Как всегда. — Снова молчание. Дождь уже не кажется таким успокаивающим, как раньше. Его капли словно стали агрессивнее падать с неба. — Мам, а как ты сходила? — Ах, да. Я совсем забыла. Теперь ты будешь один ездить в город в балетную школу. Если все получится, то на следующий год будешь сдавать экзамен и будем поступать в академию. Послезавтра я с тобой съезжу, еще раз все обговорю, и твою группу будут готовить к экзамену. Если не сдашь экзамен, то никакой академии тебе не видать и, соответственно, сцены в большом театре. Поэтому, Лёвушка, нет… Лев, прошу, если правда хочешь заниматься этим, то не халтурь и будь готов пахать, как белка в колесе. Только отцу об этом не говори — это будет наш секретик, хорошо? — В ответ я лишь кивнул. — О, а вот и автобус. Пошли.

***

      Так и начались мои каждодневные поездки в Талло. Утром я досыпал свои часы в школьном автобусе, а вечером на трясущихся ногах с ноющими мышцами возвращался домой с занятий, и сразу же заваливался спать. Тренировки хоть и были для начинающих, но давались тяжело. Вроде бы с памятью проблем никогда не было, но я стал часто забывать комбинации движений, путать ноги и просто теряться. Преподаватели понимающе смотрели на меня и пытались помочь.       Спустя полгода работы все стабилизировалось. Мышцы помнили каждую тренировку и теперь делали все сами, пока мой мозг отдыхал. Только аккомпаниатор коснулся клавиш старенького пианино, играя поклон, как музыка, словно ветер, подхватила моё похудевшее тельце и закружила в своей мелодии танца. Кажется, будто все рядом растворяется, превращаясь в мелкие капли воды. Иногда я настолько забываюсь, что хореографы щелкают перед лицом пальцами, дабы я очнулся, или как они говорят: — Вышел из транса!       А вообще, мне начали нравиться занятия. Самое лучшее, когда в конце тренировки, мы снова садимся на растяжку и аккомпаниатор начинает играть новые, не заученные и просчитанные мной наизусть классические мелодии. Я сразу прикрываю глаза и вслушиваюсь, считаю про себя и будто бы заново дышу. Эта маленькая хрупкая старушка создает своими пальцами поистине прекрасные звуки, ласкающие душу. Она играет лучше всех, кого я слышал. Даже чертов пианишка с ней не сравнится.       Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, как и занятия. А дальше, автобус, дом и мягкая кровать. Лёвушка будто проживает день сурка и лишь мелодия на растяжке даёт понять растущему организму, что что-то меняется и происходит в мире. Даже собственные изменения проскальзывают мимо него. Вроде мельком посмотрел на себя в зеркало и все отлично, но если приглядеться, то, кажется, он стал выше; худее; волосы длиннее; окраска глаза приобретала все более фиолетовый цвет, сейчас она где-то на стадии оттенка лаванды. А что же внутри… Внутри у мальчонки звучит классика.       Вот проходит месяц, еще, и еще… Отец так ничего и не знает, матушка отважно хранит тайну, Лёвик сменил две пары балетных туфель (на деле же обычные черные тряпочные балетки, красиво обтягивающие тонкую натянутую стопу), проигнорировал приглашение на выступление Марка Карницкого и начал усиленную подготовку к сдаче экзамена. Только подготавливать к сдаче его будет новый преподаватель. Старенькая, худощавая, морщинистая и слишком требовательная женщина, которая ему сразу не понравилась. — Нога должна создавать угол в сорок пять градусов! Вы делаете батман тандю жете, а не гранд батман! — брюзжит Милана Валерьевна, сжимая в руках палку, похожую на трость.       Этой палкой прилетало многим, если нога была не ровной, не на нужной высоте или в неправильном положении. Старушка била слабо, но все равно больно. Мне часто доставалось на фондю. — Ты должен представить что держишь рисинку, маленькую рисинку, на своём носке, а не трехкилограммовую дыню, которую хочется побыстрее скинуть с ноги!       Но я старался, правда старался! Но Милана Валерьевна, словно не замечает в упор мои старания. Именно тогда я и возненавидел фондю (в переводе тающее движение). Это тягучее, медленное движение никак не хотело заканчиваться. Натянутый носок стало часто сводить судорогой, глаза застилали капли пота, скатывающиеся отовсюду. Домой я приезжал весь мокрый, словно только что из душа! Каждая тренировка с этой дамочкой — моя личная пытка. Но это был еще не предел. — Как это без адажио?! Вы что, с ума посходили! Я вашему педагогу все выскажу. Мало того, что вы, как вареники, так еще и половины не знаете! А ведь некоторые из вас еще и экзамен хотят сдать! — Милана Валерьевна прервала поток раздражения и начала оглядывать трясущихся танцоров. Её взгляд цепко остановился на уставшем Лёвушке. — Иди сюда, Лев, буду на тебе комбинацию показывать, — мальчик встал как вкопанный. — Опять ведь палкой прилетит… — пролетела мысль в голове.       Лёва поджал губы, громко закричал внутри и направился к Милане Валерьевне. Она говорила — он выполнял все время, ожидая удара палкой или хотя бы замечания, но нет. Старушка молча наблюдала и, похлопав его по спине, отправила к остальным, со словами. — Молодец, продолжай работать в том же духе и осиль наконец фондю, а то зря такой парень пропадет.       Внутри во мне бушевала радость и гордость за себя, свои старания. Какая-то искра зажглась внутри, словно в мой угасающий костер подкинули дров, я будто ожил. Адреналин снова забегал по крови, движения стали лучше, палка стала редким посетителем моего тела. Я, кажется, засветился, словно звездочка! Милана Валерьевна свои молчанием в мою сторону, иногда одобрительным поднятием уголков губ, давала мне надежду на большее, — на выполнение цели.       Теперь перед сном Лёвушка, словно таблицу умножения повторял, каждое движение, просчитывал, раздумывал как сделать лучше. Наверное, он даже во сне танцевал, потому что на утро одеяло всегда оказывалось на полу, а руки лежали в третьей позиции (руки вверху, локти округлые, кисти находятся на уровне глаз, близко друг другу, но не касаются).       Но из-за балета был и некоторый минус. Случалось так, что ночью он не мог уснуть: то мешают мысли, то не рассчитывает время пока мечтает, или встает аккуратненько с постели и начинает повторять то, что не получилось на занятии. В конечном итоге, из-за недосыпа наш мальчик превратился из отличника в твердого хорошиста. Но вместо того, чтобы как-то исправить ситуацию с учебой, он снова стоит, опираясь рукой о спинку стула вместо станка, повторяя ронд жамб порте. — Раз, два, три, четыре, р-о-о-о-нд, — шепотом протянул Лёвик, делая круг ногой. — Пять, шесть, семь, восемь… — Ты опять не спишь! Я вздрогнул и отскочил назад от испуга. Матушка стояла в проеме, сложив руки на груди. — Быстро ложись! Лучше бы так об учебе думал. Я думала он тут книжки читает, готовится, а он танцует в час ночи! Ты что же вытворяешь! И так скатился по оценкам, а дальше что? Троечником будем или сразу бросим?! Еще раз такое увижу, ты у меня на балет больше не пойдешь! — Но матуш… — Никаких «матушка»! Танцы тебя не прокормят, ты всю жизнь не будешь ими заниматься! Скоро забросишь, найдешь новое увлечение, а образование на всю жизнь! Все, спи. Завтра в школу. Спокойной ночи.       Матушка, то есть… Мама развернулась и ушла в комнату. Лёва лег в постель, укутался в одеяло, чтобы нигде не было ни одной щелки, через которую прошел бы ледяной ветер, бушующий внутри. Мама будто специально целилась в самое сердце, резала без ножа! Как бросить? Как можно бросить балет? Это ведь так прекрасно, как можно отказаться от искусства, когда у тебя что-то начинает получаться! Как можно оставить позади весь тот маленький, но трудный путь, и отказаться от мечты, ради чего-то другого! Как же так… разве можно…?       Мысли бушевали в черепной коробке, слезы скатывались по щекам, ему хотелось встать и ответить матери, что она ничего не понимает: ни балет, ни чувств собственного сына. Сидит сейчас жует одеяло, запивает слезами, задыхается от заложенного носа, а сердцу хочется броситься в танец, станцевать так, чтобы всю злость выплеснуть подальше ото всех, и все черти вмиг повылезали из тайных уголков. Окно вмиг стало запретным плодом для уже почти одиннадцатилетнего ребенка, а заплаканный мозг змеем искусителем. Через пару минут он уже спрыгивал с окна на улицу в пижамных штанах и свитере на голое тело.

***

      Холодно. Работает только один фонарь, по коже бегают мурашки, слезы высохли, но страха совсем нет. Я аккуратно пролез через дырку в ветхом заборе и по знакомой тропинке отправился в согру. Нос щекотал запах свежести и тайн, звезды тихонько мерцали на черном небе, будто прикрывая меня, указывая дорогу. Резкая усталость навалилась огромным снежным комом и, усевшись прямо на землю, подтянув ноги к груди и запрокинув голову, я осторожно вытянул руку к небу, рассматривая, как ладонь утопает в море звезд. Чириканье сверчков задало маленький ритм, ладонь опустилась на лицо, закрывая глаза. — Раз, два, три, четыре, — тихо зашептали сухие треснувшие губы и руки начали танцевать.       Сначала плавно, словно крылья птенца, потом шире, резче. Движения проникали глубже, и вот заработала грудная клетка, носки на замерзших ногах, колени, бедра, таз. Держа в руках воображаемый арбуз, делаешь пару вращений, специально не держа точку, чтобы мир расплылся в глазах, а желудок сделал пару замечаний. Тело начинает согреваться, движения становятся острее, правая нога взлетает вверх, в сторону, руки по второй позиции (руки разведены в стороны на уровне плеч). Поворот, острота исчезает, остается нежное пор де бра (прохождение рук через основные балетные позиции, в определенном образно-геометрическом стиле (закруглённом — arondi, удлинённом — allongé) и в комбинации с поворотами, наклонами головы и корпуса танцора). Лёва перевел дыхание и вновь пустился в жаркий танец, соревнуясь с хаотичной какофонией звуков ночной забытой деревенской природы. Танец был не расслаблением, как считал маленький Лев, он был тем самым криком о помощи, который рвется из груди. Непонимание родителя, ложь отцу, воображаемая ненависть к Марку, скатывающаяся школьная жизнь бывшего отличника, колючие подколы одноклассников — сплошные минусы, но их покрывает его огромная, бесконечная влюбленность в балет. — Ты что тут делаешь, малой? — плеча коснулась чужая смуглая рука. Лев вскочил с мокрой травы, совсем не помня, как сам присел обратно и заплакал, с непониманием смотрел на стоящего перед ним, кто бы мог подумать… Марка. Тот стоял в кожаной черной косухе с интересным кулоном в виде Тельца поверх, джинсах и грязных серых кроссовках. — Ну-ка, вставай, домой тебя отведу, — Марк кивает головой в сторону дома и развернувшись медленно идет вперед, ожидая когда младшенький последует за ним. — Нашёл время для прогулок. Детское время давно кончилось.       Лёвушка молча плетется следом, продолжая хлюпать носом. Ноги насквозь промокли, руки стали красными из-за холода и чтобы как-то их согреть мальчонка натягивал рукава свитера на сжатые ладони. Марк прибывал в слегка веселом состоянии, поэтому всю дорогу болтал и глупо улыбался. — На, накинь, — парень предлагает мальчонке взять свою тонкую курточку, но Лёва лишь мотает головой. Марк вздохнул и, присев на корточки, укутал в куртку дрожащего ребенка. — Дают — бери, бьют — беги. — Пианист широко улыбнулся и своими длинными красивыми пальцами потрепал малого по голове. — Ты зачем из дома убежал? — Лёвушка молчал и лишь ниже опустил взгляд, но это не помогло не заплакать. Малыш задрожал всем телом, и слезы, одна за другой, покатились по щеке. Марка будто холодной водой облили. Парень, не зная что делать в таких ситуациях, аккуратно, боясь сделать хуже, мягко похлопал ребенка по спине и медленно прижал к себе, как бы обнимая. Теперь к Лёвиным слезам добавились крики и икота. Голова малыша лежала на плече Марка, слезы с соплями впитывались в чистую ткань, а маленький кулачок крепко держал чужой воротник футболки. Пианиста пробило чувство жалости. Казалось этот заносчивый ребенок только пакостить и огрызаться умеет, а тут такой концерт.       Когда Лёва немного утих, пианист аккуратно отклеил это чудо от своей мокрой мятой футболки, вытер пальцами остатки слез и нежно поцеловал его в макушку. Лицо Лёвушки в этот момент отразило все эмоции удивления, но он так ничего и не сказал. — Я тебя понимаю, малой. У самого тёрки с родителями, но я, как видишь, справляюсь, значит и ты справишься. Помнишь, что обещал стать лучше меня? — Марк поднялся с корточек, беря Лёву за руку. — Обещать обещал, а на концерт не пришел. Я ведь тебя ждал; хотел утереть твой маленький нос, послушать, как будешь критиковать мою игру, как будешь спорить со мной и как твоя мордашка будет краснеть от злости. Обожаю с тобой спорить, — Карницкий засмеялся, вспоминая злого ребенка, который пытался выглядеть скорее угрожающе, чем смешно, как он злобно топал ножкой, когда так называемые аргументы заканчивались и ответить было совершенно нечем. — Кароче, зря билет на первый ряд брал, — Марк заулыбался, глядя вперед, где через пару метров стоял дом Лёвиного семейства. — И я, может, тоже хотел заплакать, но не заплакал, я ведь взрослый, поэтому и ты не плачь, слышишь? — Пианист крепко сжал руку Лёвы. — Так все, топай домой. Переоденься и носки теплые одень, было бы круто еще и чаю горячего выпить. Родителям ничего не скажу, считай это нашим секретом, но ночью один больше не гуляй. Давай-давай, пошел. В гости приезжай, я тебе что-нибудь этакое сыграю, что у тебя челюсть упадет. — Марк подмигнул красному до ушей Лёвику и, оставив у него свою кожаную куртку, поскакал в сторону остановки.

***

— Ты чего так долго, на автобус не успели из-за тебя, придурка! Такси придется вызывать, блин. — Легким ударом по голове встречают друзья своего товарища. — Тебя там в болото затянуло что ли? А куртка где? Тебя обокрали? — Да нормально все со мной, просто знакомого встретил, — Марк плюхнулся на мокрую лавочку и счастливо заулыбался, выдыхая белое облачко дыма. — Или знакомую? — Друзья захихикали, но Марк всего лишь усмехнулся. Перед его глазами все еще стоял этот маленький беззащитный ребенок, нуждающийся в ласке, любви и помощи. В этом необычном малыше парень видит себя пять лет назад, совсем еще юного, неумелого музыканта с большой мечтой в кармане.

***

      Домой я вернулся сразу же, как силуэт моего спасителя исчез в ночи, словно пантера, скрывшаяся в зарослях диких джунглей. Косуха сразу отправилась под кровать, мокрая одежда на вешалку, спрятавшись под курткой, а я замерзший под одеяло. Марк показался мне каким-то странным. Обычно молчаливый, неулыбчивый, вечно ругающийся пианишка вдруг превратился в свою противоположность. Казалось, он только умеет спорить и бесить меня, а тут такая доброта, забота и… совершенно неожиданнаянежность. Кто-бы мог подумать, что у него есть сердце. Не только домой довел, еще и куртку отдал, обнял, потрепал мягкими пальцами по голове и сделал то, о чем я утром же забуду. Да! Забуду и сейчас же усну, накроюсь с головой одеялом для большей уверенности. Ну, почему не получается? Забывайся, забывайся! Почему же так стыдно! Мама тоже целует меня в макушку, но пианишка ведь не мама. Он другой, он чужой для меня, он не допущен к списку друзей, семьи, родственников, он даже не знакомый, для меня он давно никто, просто очередной вредный мальчишка с красивыми глазами! Так, нет. Глаза это лишнее. Господи, да за что мне этот стыд! Как теперь ему в глаза смотреть? А зачем ему в глаза смотреть, если я с ним вообще не вижусь? Вот и все, проблема решена. Но это мягкое соприкосновение сухих губ с моими волосами совсем не выходит из головы… И в его объятиях было так уютно и тепло. А его пальцы в моих волосах… Думая о произошедшем, запоминая каждую деталь, я тихо и сладко заснул, на утро проспав будильник.       Самый страшный день настал. Экзамен состоится сегодня и от него зависит моя любовь, мечта и мои звезды.