Занавес!

      Толпа народу снует по коридорам в костюмах, теплых носках и кофтах. Здесь ужасно душно, светло, и воздух наполнен слезами, из-за чего на губах чувствуешь солоноватый привкус и грусть. Пейзаж за окном совсем не радует парками, изящной площадкой или какой-нибудь достопримечательностью большого города Талло, я вижу лишь унылые серые нити дорог с множеством автомобилей, выхлопные газы машин, пару дохлых опавших деревцев, готовящихся к смене времени года, и кусочек площадки, перед той самой академией балета, покрытой обычной стертой бежевой плиткой, вокруг стоит железный маленький забор.       Двери хлопнули. Разом все ожидающие вызова внутрь, ради сдачи экзамена, повернули головы, словно стайка сурикатов. Страшно, колени стали ватные, руки заледенели, а во рту скопилась слюна, которую сколько не глотай — не кончается. Страшно, если зайду и меня не возьмут, не хочу плакать, но знаю, что обязательно заплачу, а мне нельзя, ведь взрослые мальчики не плачут. — Коркина Олеся заходит. Миллер Лев готовится, — объявила женщина бальзаковского возраста и скрылась за дверьми, забирая очередную жертву. Раздаются голоса, звуки фортепиано и тишина… Такая зловещая, липкая и совершенно неприятная. Мурашки бегают по телу совсем не от согревания мышц, а от ожидания. Вот-вот случится то, чего я ждал больше всего и чего больше всего сейчас боюсь. Сердце гоняет кровь, что аж в висках стучит, пытаюсь вспомнить движения, просчитать все еще раз, но мысли разбегаются, играя не вовремя в прятки. Надежда одна — чувства. Да-да, они. Не раз выручали, не подведите и сейчас, дорогие.       Хлопок дверей. Выходит бледная, как стена позади, неизвестная мне Олеся. Девочка нервно сглатывает слюну, слезы стоят в глазах. — Один, два, три, — слезы потекли по щекам несчастной, и девчонка разревелась на плече своей бабушки. Народу сегодня немного, поэтому результаты говорят сразу. Бедняжка не справилась… не прошла. — Лева, мы тут, с тобой, не переживай, все будет хорошо. Не волнуйся, танцуй душой, слушай музыку и она тебе сама все подскажет. Покажи себя во всей красе. Удачи, сынок! — тараторит мама, забирая мою кофту и теплые, связанные бабушкиной любовью, гетры. — Миллер Лев заходит, Флавицкий Алексей готовится.       Вот он момент истины. Пора узнать способен ли я покорить сердца других людей. В голове прозвучали слова Миланы Валерьевны, которые она шепнула мне на последнем занятии: «Просто сделай это, ты можешь, я знаю и вижу, как ты любишь это дело. Борись за свою любовь!»       Двери распахнулись, и я вошел в зал. Глаза слепило от яркого света и обилия белого в танцевальном зале. Посередине стоял длинный стол с жюри, позади находился длинный деревянный станок и зеркальная стена (составленная из большого количества зеркальных поверхностей), пол был выстелен противоскользящим линолеумом и у стены стоял шикарный блестящий белый конь со своим рыцарем-аккомпаниатором. Пока я рассматривал зал, жюри заждались моего внимания. — Кхм-кхм, молодой человек, представьтесь, пожалуйста, — проговорила самая молодая участница жюри, на вид ей было лет тридцать. Остальные две женщины и один мужчина выглядели либо на пятьдесят, либо старше. — Ле… — голос прохрипел что-то невнятное и, прокашлявшись, я собрал волю в кулак, вспомнив слова моего преподавателя и затыкая чертово сердцебиение. — Миллер Лев, одиннадцать лет полных. — так уверенно и без дрожи сказал я, что сам не поверил. Жюри заговорили что-то о моем телосложении и отметили это в белых листках, предварительно осмотрев меня со всех ракурсов. — Станцуешь нам? — Я улыбнулся и удовлетворительно кивнул. Все еще не могу привыкнуть, что волосы не падают на глаза при наклоне головы. Вы не подумайте ничего, я собрал их в хвостик. Так, собственно, я отвлекся. — Просим, — сказали жюри. Я глубоко вдохнул и выдохнул. Заиграла музыка, и я… Отключился       Не помню совсем как танцевал, что делал, как себя вел… Помню только, улыбался до ушей и носки тянул так, что ступни ломило. Закончив, я поклонился, вытер капли пота со лба мокрой футболкой и радостно задышал. Сердце стучало так быстро и радостно, что сколько я не вдыхал, кислорода все равно было мало. Жаль музыка закончилась, я ведь только разогрелся! Я бы показал что еще умею, я бы все им показал: легкие и острые движения, тренированные мышцы, без единой косточки тело, огромную страсть к танцам, всё то, что для меня значит их решение, раскрою грудную клетку, чтобы душу показать, все струнки чтобы прочесть, потрогать смогли, чтобы поняли! Непослушная кудрявая прядь золотых волос, словно заплетенных нитью серебра, выскочила из хвостика, но это совсем не отвлекало меня от отражающей поверхности. Оказывается, я и вправду выгляжу так счастливо и ярко. Стою весь такой худенький, стройный, словно веточка молодой ивы, подросший на пару сантиметров, красивый до ужаса с этой чисто-белоснежной кожей, словно белый изумруд и глазами… Теперь уже четко фиолетовую радужку лижет огонь в черном зрачке. — Лев, — спрашивает пожилая женщина, убирая взгляд от бумажки. У меня в сердце что-то ёкнуло. Минуту назад я был готов горы свернуть, а теперь… Теперь все завит от моего покровителя — Бога ли, Дьявола ли, или меня самого. — Поздравляю, молодой человек, теперь вы новый ученик этого Храма танцевального искусства. Надеюсь, вы прославите нашу академию и будете хорошо учиться, потому что у вас определенно есть тот самый редкий талант. Вы прекрасно слышите музыку, улавливаете её волну и это действительно поражает. Над техникой и движениями, конечно, стоит много поработать, но в вашем случае не все потеряно. Добро пожаловать, Лев Миллер!..       Дальше я уже не слушал, а на радостях бежал к взволнованным родственникам, минуя собравшуюся у двери толпу.

***

— Проходите, — дверь открыла мама Марка, Антонина Павловна, тонкая женщина, — что по фигуре, что по характеру. После удачной сдачи экзамена, семья Карницких пригласила нас в гости, они бы может и приехали к нам, вот только Антонина очень брезгливая женщина. Она, хоть и не говорит в открытую, но презирает наше место жительства.       Мужчины, переодевшись, вышли на улицу, покурить и своими делами в гараже заняться. Иногда мне кажется, что все отцы живут в гаражах. Мама с Антониной ушли на кухню, ставить чай и шептаться о своих домохозяйских штучках. Честно говоря, смотря на Антонину Павловну, у меня язык не поворачивается сказать, что она занимается каким-то хозяйством по дому. Если у моей мамы руки теплые, сухие и без должного ухода ногти из-за огромной работы в деревенском доме, ухода за скотиной, то у Антонины все наоборот: её руки мягкие с красным маникюром ноготочки, но ужасно холодные. Всякий раз меня мурашки пробирают, когда она меня касается своими длиннющими пальцами или целует в щёку, оставляя красный след от помады. Её лицо иногда кажется синим из-за вен, приближенных к коже, а взгляд, словно острие ножа, такой строгий и ледяной. Мне не особо приятна эта женщина, по ней видно, что в голове у неё куча тараканов.       В доме Карницких, как всегда, царила чистота и порядок. Стеклянный кофейный столик был без единой пылинки с желтыми тюльпанами в вазе, белоснежный диван был словно белый лист бумаги «А-Четыре», а картина позади дивана изображала что-то похожее на синеву неба или легкие морские волны, рядом с панорамными окнами, завешанными белой тюлью, на темном паркете стоял чудесный белый рояль. Инструмент был настолько чист, что глазам становилось больно, будто смотришь на снег в ясное морозное утро. Казалось, чуть коснешься его и он тут же осыпится, потеряет свою чистоту, не спев ни единой нотки. Я совсем забылся, когда гипнотизировал рояль взглядом, из-за чего Марк, подошедший сзади напугал меня до чертиков. — Пх-х-х, — Марк засмеялся в кулак и, поправив белую рубашку с закатанными рукавами, уселся на мягкое кресло и открыл крышку рояля.       Я думал, у меня сейчас и правда слюна потечет от такой красоты инструмента, что же будет когда он запоет? — Щас покажу тебе мастер-класс, смотри, не поперхнись слюной. — И Марк тронул нежные белые клавиши, прежде, чем я успел огрызнуться.       Он играл медленно, тягуче, также, как внутри меня сейчас разливалось чувство божественного удовольствия, которое заставляло ноги подкашиваться. Ушные раковины будто ловили что-то такое, чего никто не слышал и не ощущал, и разговоры на кухне мне совсем не мешали. Пальцы пианиста с такой глубокой любовью касались клавиш, передвигаясь по нотам вверх и вниз, он словно разговаривал с ним, с помощью одного лишь осязания передавал все чувства и слова ему, а рояль уже после выдавал все это в мелодию.       Марк двигался слегка, в такт музыке, наклоняясь то вперед, то назад, то откидывая голову в сторону, то ниже, то выше… Его глаза были прикрыты, челюсть расслаблена, из-за чего казалось будто губы были приоткрыты, он нежно вдыхал грудью и также осторожно выдыхал, будто боясь спугнуть ту созданную им волшебную тишину.       В воздухе чувствовался аромат ночи, свежести после дождя, запахло как в ту ночь, когда меня спасли. Я присел на пол, сложив ноги в позу лотоса, благо брюки в клетку это позволяли, и откинувшись на локти назад, прикрыл веки. Перед глазами сразу возникло звездное небо с огромной светлой луной. Картина меня завораживала, я будто видел это все наяву, но вот виденье стало расплываться, словно на отражение в пруду кинули камень. Прозвучали последние ноты. Я открыл глаза. Марк перестал играть.       Так хотелось, чтобы он продолжил, но если я попрошу, то признаю, что он хорошо играет. Лучше себе язык откушу, чем признаю его талант. Пришлось молчать и играть в гляделки, но недолго. Тяжело смотреть Марку в глаза после происшествия той ночью. Его зрачки выглядели пустыми, будто искали ответа в моих, а зеленая радужка с желтоватыми вкраплениями… Стало стыдно как-то, неловко и глаза сами опустились на паркет. Марк тоже выпрямился и закрыл крышку рояля. — Это была Соната для фортепиано номер четырадцать или же «Лунная», написанная Людвигом ван Бетховеном. Он мой пример для подражания и то к чему я стремлюсь. Ты тоже должен определить, чего ты хочешь, чтобы достичь цели. Ты знал, что Бетховен был глуховат, когда написал свои самые известные произведения? — Марк словно говорил сам с собой, наслаждаясь воспоминаниями, а я все смотрел на закрытую крышку белоснежного рояля… — Но я сыграл тебе не полностью всю сонату, лишь Adagio sostenuto, — он сказал это с таким интересным акцентом, что я невольно усмехнулся. — А… — я было открыл рот, чтобы попросить играть дальше, но Марк меня опередил. — Хочешь послушать, что было дальше? — скорее утверждает, чем спрашивает пианист, в ответ я лишь кратко киваю головой.       Разговаривать совершенно не хотелось, язык словно к прилип к нёбу. — Иди садись рядом. А то у меня скоро пальцы загорятся от твоего взгляда, ахах, — Марк заулыбался и подвинулся.       Я с недоверием, но все-таки сел рядом. Пианист открыл белую крышку рояля и начал играть с конца первой части. На пару секунд Марк остановился, медленно по воздуху переставляя пальцы, чтобы начать вторую часть Allegretto. Клавиши под его умелыми длинными пальцами запели сначала тихо, потом громче, вторая часть показалась мне менее загадочной, чем первая.       Карницкий вновь замедлил ход пальцев и начал третью часть сонаты. Марк выдохнул и, быстро переставляя пальцы по клавишам инструмента, стал творить мелодию, заставляющую в миг потерять дыханье. Мелодия забегала у меня перед глазами, вновь остановилась и побежала еще сильней.       Лицо Марка отражает ту тяжесть игры, которую он сейчас испытывает, он часто дышит, следит мечущимися зрачками за собственными пальцами, дабы не допустить ни единой ошибки, на лице собирается пот, словно он не просто играет, а бежит вслед за мелодией. Я сидел, тихо затаив дыхание, даже не дрыгал ножками, я слушал и наблюдал…       Игра Марка заставляет меня сейчас испытывать такие большие чувства, какие я не испытывал не на одном уроке классики в балетной школе! Эта игра живая, она идет собственной жизнью, окрашивает мир в свои цвета, прыскает своими духами вокруг, позволяя окунуться в этот океан жизни внутри белых и черных клавиш рояля под предводительством пианиста. Внутри сжимается комок, глаза щиплет, руки сжимаются в кулаки, от каждой громкой ноты тело дрожит и покрывается мурашками. По щекам уже текут слезы, но я все еще будто не дышу. И вот играют последние ноты… Мелодия вновь утихает и опять идет на кульминацию! Внутри океаны страстей бушуют, накрывая меня с головой, таща на дно морское. Я задыхаюсь. Последние ноты прозвучали в воздухе.       Марк откинул голову назад, медленно убрал пальцы с рояля и вытер рукой пот со лба. Тишина. Слезы до сих пор катятся по щекам, в висках пульсирует кровь, а перед глазами так и стоит это бешеное движение мелодии. Я облокотился на руку Марка и пытался отдышаться. — С…спасибо, — это все, на что меня хватило.       Мы снова молчали. Я чувствовал, как соната снова прячется в рояль, забирая с собой и картины и запах, оставляя лишь те безумные ощущения после себя.

***

— Лева, ну ты и напугал меня у Карницких, я уж подумала Маркуша тебя обидел, а ты из-за музыки расплакался, — причитала мама всю обратную дорогу до дома, но я ее не слушал.       За окном неслись ночные пейзажи, красиво мерцали звездочки в небе, на секунду я будто бы увидел то самое озеро с большой луной, но стоило мне моргнуть, видение скрылось, будто его и не было. Я грустно вздохнул. Почему я не могу слушать эту музыку бесконечно? Эх, впервые так не хотелось уезжать от Карницких, но только соната, сыгранная Марком, виновата в этом. Определенно соната. Надеюсь, преподаватель в академии сыграет ее как-нибудь… — Академия… — слово звучит так ново и по-взрослому (это самое главное). Думаю, когда люди узнают, что Лев Миллер учится в А-КА-ДЕ-МИ-И, то сразу поймут, что я взрослый парень. Наверное, там, в Академии балета им. К., такие же взрослые люди, как и я. Придется на время обучения оставить маму с папой одних, но я буду им звонить, честно-честно! Я вообще впервые буду жить где-то вне своей деревни. Интересно, а как там в общежитии? Мама говорила, что у меня будут соседи, это хорошо, будет весело. Думаю, там будет большой такой светлый зал и много-много зеркал, а еще будет фортепиано или рояль, надеюсь, что он будет белый, такой же белоснежный, как и у Марка, чтобы так же красиво звучал и…       Размышления вышли за пределы моего сознания, погружая мозг в сон. Не спорю, на дрожащем стекле автобуса, который едет по кочкам, спать тяжело, но не невозможно.

***

      На следующий день мы приехали заселяться в общагу. Почему-то моя смелость сразу улетучилась, когда я увидел толпу народа, таких же как и я, «заселенцев», но я не подавал виду, я же все-таки взрослый и с сегодняшнего дня можно сказать самостоятельный парень, который пришел за своим сиянием.       Меня завели в комнату, потом рассказали, показали что, где и как. Оказалось, что и здесь школа не заканчивается, но думаю, что в этом месте меня не накажут за несоблюдение режима и ночные репетиции. Ведь, иначе для чего я сюда, собственно, пришел, да и в Храме балета кто будет наказывать за балет? Глупо было бы.       Моя комната была небольшой, но и не маленькой. Здесь уместились три кровати, огромный шкаф на всех ребят в комнате, маленькие тумбочки у кровати, стол у окна и все в принципе. Я сразу занял кровать поближе к окну, которая стояла одиночно у стены между шкафом и окном. Две кровати заняли позже пришедшие парни, как оказалось, моего возраста. Мы, естественно, пообщались, познакомились, — коротко стриженного блондина зовут Алексей Флавицкий, который прошел отбор после меня, а другой русый парень с андеркатом был Аркадий Романов. Лешка был чуть выше меня ростом, и, как я понял по пяти минутам разговора, очень жизнерадостный, дружелюбный парень, всегда готов прийти на помощь, и улыбка его прям в глаза бьет.Он и посоветовал мне приобрести плеер, чтобы музыку слушать. Аркаша же наоборот, длинноногий, тихий, только пару вопросов задал и, заняв койку, принялся читать какую-то книжонку, но, думаю, с ним я тоже подружусь.       Через пару минут вошла мама. Сейчас, увидев ее, мне стало грустно, вот только пять минут назад я улыбался, а сейчас хочется зарыдать и домой с мамой уехать, но… нельзя. Мама мне этого не простит, я сам себе этого не прощу, разве я оставил свою кровь на первой ступеньке своей жизни, чтобы снова спуститься вниз? Нет, раз начал — обязан дойти до конца.       Мама молча подошла ко мне, крепко обняла и прошептала на ушко: — Ты все сможешь, звездочка. Не сдавайся, — и, поцеловав меня в лоб, развернулась к выходу, но у двери чуть помедлила.       Я вскочил с койки и подбежал к маме, крепко напоследок её обнял, взглянул в её слезящиеся глаза и, попрощавшись, отпустил. Я слышал как мама уходила все дальше, я слышал ее всхлипы и слезинка покатилась по моей щеке. Никогда не думал, что буду так скоро скучать. Я затянул капюшон серого худи, оставляя на виду только нос и завалился на кровать. Парни молчали, каждый понимал и видел во мне себя.       Лешка присел на край кровати и сказал: — На пути к звездам придется чем-то жертвовать…       Эта фраза меня, конечно, не успокоила; я проревел еще до вечера; но эта была одна из тех фраз, которая сподвигла меня работать усерднее и готовиться к большим жертвам, ведь это только начало…