Занавес!

***

Шесть лет спустя       Миновало шесть лет после первого горького расставания в жизни Левушки. Целых шесть лет он совершенствуется умелыми руками преподавателей, живет в балетном зале, танцует ночи напролет, из-за чего спит с улыбкой на лице в дневные перерывы, и наслаждается своим делом. Он по-прежнему до безумия любит музыку, он одержим ей, а Она в ответ продолжает дарить ему силу. У парня талант, он, как неогранённый алмаз, скрывает в себе еще массу талантов.       Лева по-прежнему красив, и за эти года его фиалка лишь сильнее расцвела: блондинистые волосы с серебряным отливом вьются кудрями; треугольное лицо приобрело более бледноватый оттенок, стало худее, его губы напоминают лепестки нежно-розовой розы, а на красивой, будто бы лебединой, шее красуется родинка. Мальчику всего восемнадцать, а его фиолетовый взгляд миндалевидных глаз уже душу выворачивает. Один взмах его длинных ресниц, — и девушки падают. Но ему это совершенно не нужно.       Лёва хочет лишь остаться один в темном зале, где через окошко ему будет светить его ночная спутница, — луна, и под звуки белого рояля танцевать до изнеможения. Лёва по-прежнему пытается всем доказать, что он взрослый, по-прежнему не признает то, что игра пальцев Марка — его любимая… А впрочем, пускай он сам все расскажет.

***

— Лев, выше тяни! У тебя ведь такие длинные красивые ноги, если сделаешь их еще длиннее, хуже не станет! — это наш преподаватель, но её имя вам знать необязательно.       Мы готовимся к выпускному выступлению, поставили всем с детства знакомый и всеми любимый балет «Щелкунчик» в главной роли со мной и Ландышем.       Ландыш — Лера Цветкова красивая, стройная, как березка, блондинка с тонкими губами. А Ландышем назвали потому, что похожа на цветок, такая же белая. Лера хороший партнер, мы, выступая на сцене, понимаем друг друга без слов, этот навык особенно важен для нашей, уже, думаю, можно сказать, профессии. Лера хорошая балерина и друг, она на протяжении всех пяти лет поддерживала меня и давала советы. В самом начале моего балетного пути, Ландыш спасала меня, подсказывала, как лучше, тренировала иногда ночью, как ни странно в туалете, давала пинка, когда это было нужно… Она — мой учитель, хотя и моя одногодка. В который раз убеждаюсь, что эта девушка мудра не по годам. — Пять минут перерыв и репетируем, — преподаватель и бледная в последнее время аккомпаниатор покидают жаркий зал. — Волнуешься перед предстоящим выступлением? — интересуется Леха, будто он бы не волновался перед ним. — Ты так говоришь, будто концерт уже завтра, а не через неделю, — Флавицкий пожал плечами. — А где еще один приятель? Опять не пришел? — Вообще-то Аркаша рядом с тобой всю растяжку стоял. — Почему я тогда его не заметил? — Потому что как только ты слышишь музыку, ты вообще ничего не замечаешь, — облокотившись на станок, уставший друг прикрывает глаза. — Я слышал, что аккомпаниатор болеет чем-то, наверное, ее скоро кто-то заменит. — Жаль ее, конечно, но надеюсь, нам поставят такого же замечательного аккомпаниатора. Хочется все-таки заниматься искусством под искусство. — На своего пианиста намекаешь? — смеется Лешка, получив мой фирменный подзатыльник. — Больно он мне нужен. Играть не умеет, зато культяпки свои к инструменту тащит, — щеки предательски краснеют, выдавая меня с потрохами.       Я никогда, кажется, даже не думал о нем, кроме как о причине моего гнева, ненависти. Но его игра… Его игра меня покорила по самую душу. Ту Лунную сонату я до сих пор храню в своем сердце, чтобы ночью, пока никто не видит, тихонько приоткрыть грудную клетку и послушать. Его пальцы, перемещающиеся по роялю, тонкие, хрупкие, иногда, кажется, невесомые, они настолько красиво смотрятся в свете софитов, что я готов просидеть в концертном зале больше трех дней. Его игра — не просто бег пальцев по клавишам, это целая жизнь. Его игра похожа на художника, рисующего пейзаж; мазок за мазком на свет появляется та картина, от которой дух захватывает, коленки поджимаются, а по коже мурашки начинают бегать, внутри будто бы все время до этого было пусто, а сейчас он своей игрой запихивает в меня эти краски, смешивая их, в итоге получая какую-то особую вселенную, а по моим венам души горячей лавой растекается удовольствие.       Я хоть и вру ему, что во время концертов, сижу в тренировочном зале, но он все равно знает, что я сижу на шестом ряду, завороженно наблюдая, пытаясь изредка, но дышать. Он будто и играет лишь для меня.       Кто бы мог подумать, что через пару лет ненависти я признаю его пианистом моей тонкой души.

***

      Тренировка кончилась и мы вернулись в свою комнатушку. — Куда на выходные рванешь? — любимый вопрос Лехи. Ему жизненно необходимо знать куда же на эти выходные, не отличающиеся ничем от других, мы рванем. — Я, как обычно, домой, а потом на бесплатный концерт, который станет платой за нескончаемую трясучку в автобусе. — Бесплатный? Вы типа… — Да, мы типа пойдем к нему домой, — прервал я Лешку, не желая слушать его новые подкольчики-прикольчики и все в таком духе. Леха веселый и оптимистичный парень, но иногда слишком перебарщивает с весельем. — Ты всегда так допытываешься, будто я сказал, что он мне симпатичен. — А ты разве не говорил? — теперь и Аркаша подключился. Принц соизволил вытащить себя из журнального мира гороскопов и, зачесав черную прядь за ухо, продолжает бубнить, не отрываясь от журнала — Ты нам все уши про него протрындел, как с концерта вернулся. Думаю, это знак. Да и гороскопы у вас, в принципе, совместимы, сама судьба, так сказать, благоволит. — Хватит делать из меня пидора! — швырнуть олимпийку в Аркашу было не лучшим решением, это их только раззадорило. — Ну, чего ты сразу такой нервный, нормально все, мы примем тебя таким, какой ты есть, — с лицом самого серьезного психотерапевта говорит Флавицкий, хлопая меня по спине. — Зря я вам вообще это сказал, — я скинул руку Лехи и, быстро застегнув сумку с вещами, решил отдохнуть часик перед автобусом.       Парни угомонились. Романов снова вернулся к журналу, в этот раз с яблоком в руках, а Флавицкий завалился своей тушкой спать. За эти шесть лет Лешка вырос как то вширь, стал более крупным, сменил прическу на андеркат, но в душе так и остался маленьким мальчиком и хорошим другом. С Аркашей мы, конечно, стали больше общаться, он и сам начал раскрываться, чаще выходить из своего маленького мира. Но для нас с Лешей он все еще оставался немного чужим.       Стрелки на часах в комнате ускорили бег, и вот я, уже попрощавшись с парнями, шурую на остановку в паре метров от территории академии. Вот подходит знакомый маленький старый автобус. Усевшись на свое любимое место у окна, я морально готовился к тряске своих костей внутри серого худи, и вот, еле стоящее на колесах чудо двинулось прочь от академии. Красивый весенний город вскоре сменился оттаявшим лесом, зеленой блестящей травой и голубым небом. Талло, конечно, красивый, чудесный город, но природную красоту Лардо, от которой щекотит нос и хочется дышать-дышать-дышать, столице не затмить.       Водитель высадил меня на конечной и я, в своих любимых кедах, пытаясь обходить грязь, лужи и сюрпризы от коров, направился к дому, спрятанному за деревьями. — Я дома! — первое, что слышит мама, когда я приезжаю домой. — Давай раскладывайся, руки мой и кушать садись, я блинов напекла, — целует меня в щеку мама, которая стала заметно ниже меня, и обнимает.       А вот и моя комната. Совсем не изменилась: та же кровать, тот же шкаф рядом и стол… Все так же, как когда я впервые сбежал из дома через это самое окно. Помню, как встретил тогда выпившего Марка, хотя тогда я даже о его состоянии и не догадывался. Помню, как он одолжил мне свою куртку, которую сегодня ему верну. А еще помню, как он нежно коснулся губами моего лба… Так, хватит воспоминаний. — Мам, мы сегодня едем? — Куда? — Ну, к Карницким. Ты же говорила, мы съездим. — А, ты про это. Ну, да, поедем. Все-таки повод есть, Маркуша диплом Специалиста получил. О, какое слово. — Да? Не думал, что дуракам везет, — я пожал плечами и, переодевшись, пошел за чаем. Мама привыкла слушать мои такого рода высказывания, поэтому не обращает на это внимание. Раньше она всегда дергала меня за рукав, когда я что-нибудь такое говорил в адрес пианишки. — А блинчики? — Мама каждый раз пытается меня откормить, когда у меня каждый килограмм на счету. Балет это не абы что, где я делаю, что хочу и как хочу, это моя будущая профессия, благодаря которой буду существовать. — Да какие блинчики?! Ты что, смеешься? — Это я еще смеюсь, ты посмотри на кого похож! Костлявый, как Кощей! Девчонки тебя нафиг пошлют такого. — А причем тут вообще девчонки?! — Я чуть горячий чай не пролил на себя от возмущения. Какие девчонки, когда у меня большое будущее на носу, концерт отчетный! — Один-два хоть съешь, не растолстеешь от этого, не обижай мать. Я ведь для тебя старалась, — не люблю когда мама так делает, потому что после этих слов я чувствую себя не ее сыном, а подонком каким-то, потому свернув блинчик трубочкой, я окунулся в мир блаженства. — О, как глазенки закатил. А пробовать не хотел. Кушай-кушай, Левушка, я пойду коровам сена дам, потом с тобой собираемся и на автобус. — А папа опять на работе? — Отец работает на разрезе, но по моим расчетам сегодня должен был отдыхать. — У него же сегодня выходной должен быть. — Он за друга сегодня вышел. Не жди его. Мама вышла из дома, а я, так и не доев пол-блина, пошел запаривать себе овсянку с яблоком.

***

      Даже моя белая слегка большеватая рубашка не смогла затмить белизну квартиры Карницких. С последнего моего пребывания здесь совершенно ничего не изменилось; тот же белый диван, тот же кофейный столик, заставленный фруктами и канапе, та же непонятная картина и тот же белоснежный рояль. Мама кинулась на выручку Антонине, которая натирала стаканы, оставляя меня наедине в гостиной. Дверь в комнату Марка была закрыта, шороха за ней не было слышно. — Значит, он еще не приехал, — я мысленно констатировал факт и без опаски потянул руки к роялю.       Водя нежно по его ледяной лакированной поверхности, я наслаждался покалыванием кончиков пальцев. По телу прошла мелкая дрожь от воспоминаний тех нот, которые душу трогали. Крышка рояля была закрыта, я бы мог ее поднять, но тихо закрыть не смог бы, потому я лишь аккуратно касался крышки, кружевного пюпитра. Ноты лежали на самом рояле со стороны окна. Рояль превосходно контрастировал с природой за окном: с зелеными макушками деревьев, с заходящим солнцем, лучи которого пламенем отражались в зеркале рояля. Я присел на мягкое бежевое кресло и облокотился на рояль, наблюдая за солнцем, убегающим домой. Стоит лишь прикрыть глаза, как предстает картина, которую ни один художник не опишет, это картина бушующих чувств. Меня наполняет мелодия заходящего солнца, а после заполнит музыка. Лучи нежно скатываются со лба на скулы и ниже, кажется будто они даже жгут. Кто бы мог подумать, что сидеть в обнимку с любимым роялем на закате, разглядывая город с вершинки, может быть самым лучшим отдыхом и восполнением сил. — Лев, здравствуй, мальчик мой. Мы давно не виделись, — Антонина, держа в руках бутылку белого вина, вынужденно мне улыбнулась. — Здравствуйте, может, вам чем-нибудь помочь? — Я тут же соскочил с кресла и двинулся в её сторону. — Не стоит, — отрезала женщина. — Ты вырос, Лев. Теперь тебя так просто не поцелуешь, — Антонина, оставив бутыль на столе, приобняла меня и мазнула своими холодными тонкими губами по моей щеке, оставляя красное пятнышко. Антонина Павловна вообще не изменилась. Выглядит холодной и железной женщиной, презирающей все вокруг, мне иногда кажется, даже своего сына. — Марк скоро должен приехать, поэтому не крутись возле его рояля в его отсутствие, он этого не любит, — Антонина, делая акцент на местоимениях, скрылась в кухне, что-то рассказывая моей маме. В комнате даже похолодало будто после ее прихода. — Левушка, может расскажешь о своей учебе, и вообще как у тебя дела? Ты ведь дома молчишь, как рыба, — посидеть в тишине мама мне не позволила, поэтому я рассказываю про свою жизнь, немного приукрашивая действительность, и будущий отчетный концерт. —… состоится отчетный концерт, поэтому сейчас усиленно готовимся. — Ой, Левушка, правда? А нам можно прийти? — Да, я забронирую билеты, какой ряд хочешь? — Я улыбнулся. Мама была рада, услышав, что сможет посмотреть выступление своего сына на большой сцене театра. Антонина же, не проявив никаких эмоций, молча смотрела в окно.       Копошение ключа в замочной скважине и шуршание в прихожей дают понять кто вернулся. Антонина встречает уставшего сына, принимает от него букет цветов и уходит за вазой.       Марк вырос, но не в плане роста, телосложения, нет… Его глаза, взгляд зеленых холодных глаз, осматривающих меня также как и я его, стал старше. Он только вошел, но шлейф его древесных духов в сплетении с тяжелой уставшей аурой пригвоздил меня к углу кухни. Болезненная недолгая тишина больно давила на уши, в груди бешено стучало сердце, а в голове металась мысль: «Нужно поздороваться». Пересилив напряжение в воздухе, я раскрыл губы и выдавил из себя словесный поток. — Сколько лет, сколько зим! Привет, пианишка, давно не виделись, — мечтательно высказался я и слегка улыбнулся. Марка это приветствие заметно рассмешило. — Сколько лет прошло, а ты все такая же гадюка, — пианишка расслабился и, улыбнувшись, прошел в гостиную, где обе матери уже расположились на удобном диване, приглашая нас в свою компанию. — Опять вы всё грызетесь. Как дети малые, ей-богу, — мама прижала к себе Марка. — Как ты вырос, мальчик мой! А как похорошел! Завидный жених прям, — моя мать похлопала парня по спине и вернулась за стол. — А я, значит, твое огорчение? — вопрос был задан мысленно, но меня задело. Опять начинается "Маркуша-то, Маркуша-сё", аж блевать хочется. Ничего примечательного в его внешности и объеме не произошло, все то же мягкое телосложение,— не сказать, что полный, но и не анорексик. Видимо, для пианиста запрещено ходить в спортзал и заниматься собой, ведь ручки нужно беречь, а то от гантели рука сломается. Тьфу. Волосы пребывали в привычном мне андеркате, который почему-то в последнее время любят все, треугольное лицо приобрело зрелость и более четкие черты, прямой нос смотрел будто с осуждением на окружающих, ярко выраженная перегородка над четким контуром нетонких губ красиво смотрелась на его лице (это ведь нельзя считать за комплимент, так?). — Ну, Льва мы послушали, а теперь ты, сынок, расскажи о своей учебе или, может быть, уже правильнее будет сказать практике? — защебетала Антонина Павловна. — Да ничего особенного не происходит, скучная у меня жизнь, но скоро пойду куда-нибудь на практику и весело будет однозначно. Мне уже, правда, предложили кое-куда пойти, но я все еще думаю, — Марк закончил и демонстративно принялся поедать все, что есть на столике. — Куда предложили-то? — не сдержалась моя мама, но и Антонина тоже проявила интерес к этому вопросу. — Секрет, — с виноградинкой во рту пробубнил пианишка. Ну вот, ведет себя как свинья, а я еще должен на него равняться! Смешно! — Вот, слышал, Лева, скоро на концерты к нему ходить будем. — Мама обратилась ко мне, а после подняла бокал и гордо заявила — За Маркушу и его ясное, счастливое будущее! — Дамы чокнулись стаканами и, вместе со звоном хрусталя, зазвенел и мой мозг. Спасибо, мама, что хоть помнишь, как меня зовут, а не Марком называешь. Конечно, мне обидно, что за эту свинью, за его «счастливое» будущее все обязаны пить, радоваться, а мои успехи, словно песок меж пальцев, мгновенно рассеиваются, когда на горизонте появляется его ужасный прямой нос! Да где это видано! Я, может, тоже хочу похвалы и внимания! — Бокал сейчас лопнет, сок сам будешь с пола смывать, — коснулся плеча Марк, из-за чего я отвлекся от своих мыслей, и отпустил действительно зажатый стакан. — Ты нормально себя чувствуешь? Ты покраснел, у тебя с давлением все нормально? — закудахтал, закудахтал! Меня рожа твоя бесит, вот почему красный, потому что агрессивный, сейчас бы взять и пальцами тебе лицо расцарапать, прям по перегородке под носом царапину оставить. — Все нормально, не переживай, — сам удивился, с каким пофигизмом это сказал. — У тебя ведь день рождения недавно был? — с чего бы вдруг ему это спрашивать? Марк с таким реально интересующимся спокойным видом это спрашивает, отчего становится действительно подозрительно. — Ну был и еще будет, — будто рассматривая стакан, отвечаю, а сам боковым зрением на него поглядываю. — Я тебе подарок привез, как моему постоянному слушателю, — шепнул мне на ухо Марк.       Дрожь прошла от лопаток до самых кончиков пальцев, но нужно держать лицо. Медленно вдыхаем, выдыхаем, все нормально, в любой ситуации есть отговорка, нужно просто подумать. Думай, думай, думай! — Пошли, он в комнате, — хлопок по плечу чуть не свалил меня на пол.       Женщины продолжили посиделки на диване, неинтересные разговоры и распитие. Я же горделиво поднял носик и, выпрямив спину, пошагал вслед за Марком. Комната пианиста была полной противоположностью всей белоснежной квартире: большое окно с огромным для меня подоконником закрывали темно-синие шторы, кровать стояла рядом, застеленная темным покрывалом, с другой стороны стоял обычный синтезатор, рядом в мусорном ведре валялись бумаги, по видимому Марк пытается писать, но по количеству бумажек можно сказать, что ему это не удается. Также в комнате присутствовал книжный шкаф, внутри которого помимо книг красовался новенький ноутбук. — Это точно твоя комната? — удивление пересилило страх и волнение. Я облокотился на угол книжного шкафа. Показалось, будто даже сила прибавилась. — Сам тоже иногда не верю в это, но меня радует то, что она именно такая. Люблю работать в темноте, — Марк полез за сумкой под кровать. — Но работается, я смотрю, не очень, — я еще раз взглянул на корзину и пожалел бумагу которую выкинули. — Что поделать, я не любимчик своей же Музы, а может быть ее никогда и не было, — Марк вручает мне коробку без банта и тоже облокачивается на шкаф, только с другой стороны. — Открой, тебе понравится, сам выбирал. — Пытаешься купить меня? — Пытаюсь подружиться, — опять он лыбу давит, что-то тут нечисто. — Ну если так, то я будущий дворник. — Хочешь бросить Академию? — Ты не понимаешь сарказма. Давай начистоту, что тебе от меня нужно? — Марк пару секунд помялся, потом зашептал. — Замолви за меня словечко в своей Академии, я хочу проходить практику у вас, но вот только я не самый лучший ученик и мне трудновато попасть даже в нашу дыру. Помоги мне, я в долгу не останусь. — Шутишь? — Шучу, — Марк улыбнулся. — Тебе не кажется, что пора зарыть топор войны и начать нормально общаться, как взрослые люди? Тебе так нравится меня ненавидеть, сидеть, краснеть и мучать стаканы, но при этом приходить в темных очках и огромном худи на мои отчетные концерты? Ты хотя бы ряд или место поменял бы, а то глянешь в зал и смеяться хочется. Твой вид мешает мне работать. — Что хочу, то и творю, не тебе меня учить. Забирай, мне от тебя ничего не нужно, — я оставляю так и не открытую коробку на столе и, вздернув нос, возвращаюсь к мамочкам. — Ребенок, — шепнул пианист и следом вышел к столу.

***

      Просидев у Карницких еще два часа мы засобирались домой. — Вы как? На машине? Может вас отвезти, а то пока автобуса дождетесь… — посмотрите только какой заботливый, хороший клоун хорошо играет на публике. С такими-то навыками притворства ему прямая дорога в театральный. — Без тебя разберемся, пошли, мам, автобус ждать не будет, — я потащил маму за рукав отжившего свой век серого пальто, но получив сопротивление, понял, что поедем мы все-таки на машине. — Окей, поехали. Заводи свой драндулет. — Когда увидишь мою малышку, забудешь, как разговаривать, — Марк надел куртку и, сунув ноги в офигенские, чисто белые кроссовки, достал то, от чего мой мозг вскипел. Он достал ключ от феррари. Феррари, Карл! — А… — Когда друг работает в компании, то делает небольшую скидку своему другу, — он так легко это говорит, учитывая, что даже с маленькой скидкой эта машина будет стоить больше моей жизни.       Нашим глазам предстала великолепная картина. Вот стоит реальная, металлического цвета, с красивым до безумия бампером «малышка» Ferrari FF. Я пару секунд не мог поверить своим глазам, а потом и мозгу, понимая, что буду ехать домой в этом авто. А вы что, думали, я только от музыки с ума схожу? — Залезайте, — Марк открыл дверь моей маме, пока я, не спрашивая разрешения, уселся рядом с водителем. — Прости, но у меня нет детского кресла, придется тебе поехать на автобусе, — заводит авто Марк, как и мои нервы. — Ты опять меня провоцируешь! — Да ладно вам, мальчики. Вы же так дружили в детстве, хватит ругаться, — перебила нас мама, которая всю последующую дорогу говорила без умолку.       Авто просто шикарное, всю дорогу я любовался обивкой, красивым рулем в длинных аккуратных пальцах Марка и наслаждался сиденьем, которое было создано для меня. Прости, Марк, но мне придется тебя прикончить, чтобы завладеть этой красоткой. Глянув на пианиста, я понял, что он любит быстро ездить, но приходится сдерживаться из-за наших дорог и женщин на заднем сидении. Не хочу признавать, но Марк тоже отлично сочетался с «малышкой»,— его пальцы, поворачивающие руль, взгляд устремленный в даль, расслабленное тело в кресле и легкая мелодия… Все говорило о том, что он тоже наслаждается поездкой. А может… Да нет, бред какой-то.

***

      Мама первой выскочила из автомобиля, когда мы прибыли, словно забыв про меня. Но мне эта ситуация была на руку. Я достал из рюкзака ту самую кожанку Марка и протянул ему, в ответ получил лишь непонимающий взгляд. Неужели он совершенно забыл ту ночь? — Твоя кожанка. Помнишь, ты мне ее отдал, я все время забываю ее вернуть. Держи, — сунул куртку в руки пианишке и быстро вылез из машины, забегая за родную калитку. Я машинально обернулся. Марк, приоткрыв окно, сказал: — Спасибо за куртку, — и улыбнулся. Быстренько развернувшись, феррари с громким рыком рванула назад.       В черноте неба сияли яркие звезды, в воздухе пахло весной, все в деревне уже спали, лужи чуть блестели от света полной луны, а я, простояв пару секунд с улыбкой, убежал в дом, где на столе меня ждала та самая коробка, как оказалось с музыкальной шкатулкой внутри.