Занавес!

—…кароче говоря, почти зря приехал, — закончил рассказывать о своих быстро пролетевших выходных Лева, умолчав о моментах с пианишкой. Парни перекидываясь фразами, раскладывали сумки, и Лева аккуратно достал из рюкзака свое новое сокровище. Музыкальная шкатулка, которая очутилась в той коробке, заняла почетное место на подоконнике рядом с кроватью. Шкатулка была выполнена из дерева в форме белого рояля, каждая деталь была вырезана и выкрашена с любовью и трудом, это было заметно.Каждая клавиша, маленькие педальки и даже пюпитр были будто живые. — Работа, наверное, ручная… — думал Лева, каждый раз поглядывая в сторону шкатулки, которую днем боялся даже открывать, то ли играла слишком громко, то ли страшно было всем такую красоту показывать.       Прошлой ночью Лёве даже приснилось, что за его собственным маленьким рояльчиком сидел и играл маленький паренек в синем бархатном костюме и белых перчатках. Пианист играл ту самую мелодию, четырнадцатую сонату Бетховена, которая заставляла Леву страдать от постоянно бегающих мурашек и стучащего в такт музыке сердца, которое настолько растворяется в музыке, что иногда забывает, что принадлежит человеку, любимцу Терпсихоры. Когда Лева только раскрыл крышечку, то сильно прикусив губу, попытался сдержать слезу. — Он помнит… — всю ночь эта мысль крутилась в голове, не давая заснуть и заставляя кусать несчастные губы. Методика пары пощечин не помогла забыть, а лишь углубила Леву в детские воспоминания. Но сейчас Лева ни о чем не думает, не вспоминает, он собирается покорять, удивлять и танцевать до потери сознания, ведь скоро отчетный концерт, а значит тренироваться все будут до упаду!

***

      Зайдя в балетный класс, я понял, что что-то происходит. Все стоят что-то бурно обсуждают, поглядывая на дверь. В разговоре не участвует только Аркаша, ну оно и понятно, — он не из тех людей, кто будет мусолить какую-нибудь новость часы напролет. Оставив бутылку на полу в углу, я подошел к другу. — Что за шум, а драки нет? — с этими словами я присел к Романову на пол в позу лотоса. — Девчонки опять слухи распускают, типа к нам придет новый аккомпаниатор, какой-то там мужик, вот все стали, как ужаленные. — Ты опять волос не собрал, на резинку, — я протянул другу синенькую резиночку, которую ношу как запасную для себя. — Спасибо, свою найти не могу, — Аркаша парой ловких движений собрал свои волосы в высокий хвостик и обратился ко мне. — Я сегодня гороскоп читал, тебя сегодня ждет удивительное событие, но за здоровьем стоит последить, иначе беда. — Еще бы я в гороскопы верил… — Мое дело предупредить, — пожал плечами Аркаша и ушел в свои мысли, показывая этим, что разговор окончен. Вскоре пришел преподаватель и все разбежались по своим местам в ожидании поклона. — Ну что, бездельники, довели мне одного аккомпаниатора, второго довести не позволю, — все засмеялись и преподаватель представила нам нового товарища по труду. — Проходите, не стойте в проходе, — обратилась к кому то в дверях женщина и этот кто-то вошел в наш светлый зал. Я стоял пусть и не в самом первом ряду, но сразу узнал вошедшего. Лицо побледнело, глаза будто замылили, по телу прошла дрожь, а в голову била одна мысль, которой я отказывался верить, губы стали быстро сохнуть, то ли от ужаса, то ли от стучащего в пятках сердца. — Все нормально? — спросил Леха всегда стоящий рядом. — Э. это… — Ты его знаешь? — Леха хоть иногда и кажется тупым, но шестеренки у него все-таки соображают. — Ты хочешь сказать, это тот чувак? Подтверждение словами не понадобилось, мое взволнованное лицо говорило само за себя. — Знакомьтесь, наш новый товарищ — Марк Карницкий, пришел к нам практиковаться, так что не обижайте мне парня, а то уйдет раньше времени, и вы без танцулек останетесь. Марк оглянул класс и, увидев меня, сдержанно улыбнулся. Я же взял наконец себя в руки и ответил ему безразличным взглядом. — А другого не было? Или он по акции последний остался? — я вновь не удержался. Весь класс тихо посмеивался, но преподавательница видимо не ценитель моего тонкого юмора, поэтому кинула в мой огород претензию. — Не устраивает? — вон дверь, Миллер, тебя здесь никто не держит. — Да ладно вам ругаться, это юмор у меня такой, — я невинно пожал плечами, и мы наконец начали занятие.

***

— Тебя сегодня что за муха укусила? — Леха, вытирая голову махровым полотенцем, полулежит на кровати. — В смысле? — я тоже недавно из душа, так что как и товарищ, разлеживался на скрипучей кровати. — В самом, черт возьми, прямом, — Леша говорил так, будто злился и воодушевлялся одновременно, так что я совершенно не мог понять, в чем он собирается меня обвинить. — Ты помнишь, что произошло на репетиции? — Я в недоумении приподнял бровь. — Да ты по залу носился, как ужаленный, ты просто порхал, как бабочка! Боже, да ты просто озверел будто бы! — Друг, я вижу, что ты сейчас эмоционален, но объясни конкретно, что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что ты отработал свои партии просто превосходно! Я конечно видел как тебя от музыки штырит и сразу понял, как и все в принципе, что ты — талант! Но сегодня действительно было нечто! Если ты также выступишь на отчетном, то все овации сорвешь! Да тебя еще и на бис выступить позовут! И, поверь мне, я не шучу и не прикалываюсь, ты сегодня реально будто оголодавшая собака перед вкуснейшим куском мяса носился! Мне даже немного завидно стало, ведь после такого чуда, по-другому это не назовешь, мне тебя ни за что не обогнать.       Я слушал, как восхищенно, со звездами в глазах мной восхищался Флавицкий, и будто бы замер в этом моменте. Вокруг все поплыло, но слова друга все еще горели на моих щеках, будто мамины поцелуи. Вот оно, вот то, чего мне не хватало до дальнейшего развития и продвижения вверх к ним, к расцветающим звездам! Хочется слушать эти слова дольше и дольше. В животе будто что-то лопается, как воздушные пузырьки в стакане шампанского, ноги приятно покалывает и по телу словно разливается кислородная пена, из-за которой голова кругом идет… Реакция зрителя — бесценная награда для каждого артиста. Деньги, ценные вещи и другие материальные блага — ничто по сравнению с эмоциями. Эмоции — то, ради чего живет и творит каждый из нас. Скоро весь этот огромный зал театра будет стоя аплодировать мне, пытаясь вдохнуть глоток воздуха, потому что в зале его резко станет не хватать, а на сцене будет цвести мое сердце, которое с рождения принадлежит той, кто помог мне почувствовать этот мир более глубоко, чем остальным. Я люблю музыку, и она всегда будет стоять превыше всего для меня, ведь не будь ее в моей жизни, меня бы уже не было. — Эй, ты уснул что ли? — Леха прервал мое зависнувшее состояние и снова продолжил что-то говорить. — А Марк… — Что? — услышав знакомое имя, я наконец вышел из транса и, скинув полотенце с волос, уселся поудобнее. — Так и думал, что чухнешься только когда я что-нибудь о нем заговорю, — Флавицкий посмеялся. — Ха-ха, да, смешно. Ты меня теперь каждый раз будешь подстегивать, пока этот недотепа будет свою практику проходить? — я устало вздохнул и закатил глаза. Это не кончится никогда. — Да ладно тебе, нормальный пацан, остался со всеми нами поговорить, а ты как ломанулся к жилому комплексу, только пятки сверкали. У вас типа что-то произошло, или ты просто вредничаешь? — Я просто устал, да и зачем он мне нужен, главное, чтобы не опаздывал и играл нормально, а на остальное как-то без разницы. — Опять сучку включаешь, как я тебя все еще терплю… — Сам удивляюсь, — доброе у Лехи сердце, вот почему терпит, и друг хороший. Лешка из тех людей, которые любят всех и вся, независимо от того, кто ты. Ему бы психологом работать или в церкви, чтобы людям добро делать, позитивом заряжать и веру давать на светлое будущее. — А где наш Ромео? — Видимо, с остальными остался поговорить с тем, кто станет темой для сплетен на следующую неделю. Только мы с тобой ушли. — Ясно, — мы замолчали на пару минут, но если Леха не может спать, значит будет говорить. — У меня на следующих выходных днюха, решили всем дружным коллективом сходить в клуб, немного нарушить диету и повеселиться. Ты с нами? — Не знаю… Это получается прям на следующий день после отчетного, я буду уставшим. Давай там на месте посмотрим, или вы что-то заранее будете готовить? — Да нет, тогда позвонишь. — Ага.       Мы завалились спать. Все-таки тренировка вытягивает все силы и соки. Последующие три дня прошли в таком же режиме, но Леха больше не высказывался такими речами насчет моего поведения, за него это начала делать Ландыш, и все бы ничего, но причина такого волшебства была понятна не только мне, но и ему.

***

День отчетного концерта.       С самого утра в театре полное… спокойствие. Все участники спокойно тренируются, растягиваются; руководство спокойно занимается своими делами, не отдыхают только работники театра. Одни работники готовят декорации к «выходу», проверяют работу света, рассматривают сцену в сотый раз на наличие каких-либо неудобств, приводят в порядок зрительские места и чистят весь театр до блеска. Другие сотрудники проверяют работу микрофонов, уточняют все ли в порядке с видеосъемкой и другой аппаратурой. Но как по мне, самая интересная работа — костюмер: эти люди работают над костюмами, вкладывая в каждый частичку своей души, потому даже самый, казалось бы, незавидный костюм на сцене блистает. Костюмы потихоньку распределяются по гримерным актеров и ждут своего звездного часа.       Гримерные располагаются недалеко от кулис, стоит только пройти в коридор, и вот: нашему взору предстают комнатки для танцоров. Эти комнаты ничего необычного не содержат в себе: зеркало с лампочками по контуру, стул, столик с косметикой и головными уборами, атрибутами, также имеется длинная напольная вешалка для костюмов и прочей одежды. Также на столике располагается баночка с канифолью (это специальное вещество янтарного цвета, которое наносится на пуанты и другую обувь, чтобы те не скользили), но в гримерке его не особо часто используют, в основном натирают пуанты за кулисами, насыпав канифоль в коробочку.       Но не только эти люди работают в театре, работают также и музыканты, повторяя бесконечные партии Петра Ильича Чайковского, ведь сегодня зрителей ждет незабываемая, любимая всеми сказка «Щелкунчик». Сочетание музыки и происходящего на сцене настолько красиво и гармонично, что аж дух захватывает! А впрочем, вы сами все скоро увидите. Билеты на концерт были раскуплены до последнего. Кажется, будто весь Талло пришел поглазеть на очередное волшебство, а оно и вправду произойдет. Родители Левушки, Марк и Антонина Карницкие также приобрели билеты, забронированные Львом, и женщины уже готовятся к предстоящему вечеру, а Марк выполняет ученический долг.       В танцевальном зале проходят репетиции, но самая главная — генеральная — будет проходить на сцене, чтобы мы смогли ориентироваться в пространстве. Для меня — это прекрасный шанс побывать лишний раз на сцене, под режущим глаза светом софитов. Поэтому когда нас просят пройти на генеральную репетицию, я хватаю Флавицкого и мчусь. Вот он, храм искусства и убийцы многих — красоты. Эстетика этого обшитого красным бархатом зала восхитительна! Повсюду расположены зрительские сиденья, но стоит поднять взгляд чуть выше, можно увидеть прекрасные узорчатые золотистые балкончики, внутри которых также стоят кресла. Свет в зале пока что приглушен, но вот слышны мягкие шаги художника по свету, и в мгновение сцена озаряется светлым, будто бы ангельским светом. В воздухе начинает витать легкий, колющий нос запах того самого, волшебства, над которым явно потрудился маленький хранитель театра. Он расхаживает по залу и, вытягивая из плетеной корзиночки магию, распыляет ее в воздухе, чтобы каждый пришедший вдохнул побольше и замер от просыпающегося чувства внутри — чувства прекрасного. Я не первый раз вижу и выступаю на этой уже родной сцене, но каждый раз, стоя за ее кулисами, я ощущаю, как меня пробирает дрожь, не от страха, нет! Эта дрожь, она будто бы показывает реакцию тела на то, что видят мои глаза, а видят они сейчас лишь невообразимо прекрасную картину. Сердце бьется как сумасшедшее, требуя больше воздуха с частичкой волшебства. Такой воздух — настоящий наркотик, с каждым разом хочется вдыхать больше и чаще, хочется лечь прям здесь, на этом деревянном полу, чтобы запах древесины создавал незабываемый контраст. Хочется задохнуться в этом аромате.       Я будто бы болен, ведь у здорового человека легкие не будут дрожать и сжиматься, горло сводить судорогами, ломить пальцы в ожидании одного — музыки. И она звучит. На сцену выкатили старенький черный рояль, преподаватель, ушедшая в зал, дает команду:"По местам!» И начинается чудо.       Я стою за сделанными из черного бархата кулисами и жду своего выхода. Мелодия льется в уши, глаза самовольно прикрываются, а голос тихонько мычит под творчество величайшего композитора П.И.Чайковского, зал и сцена будто бы покрываются слоями теплого белого снега, который не долетая до пола, тает прямо в руках. За стареньким роялем сидит Марк в обычной серой футболке, чутко слушая преподавателя, который в любой момент может остановить происходящее и попросить начать с какого-либо момента. Его андеркат чуть отрос, а малышка феррари почему-то не появлялась у здания театра, не понимаю, почему он ездит на автобусе, когда у него такая малышка, но спрашивать не буду, да и зачем? Прокатиться на ней он мне все равно не даст. — У-у-у, черт, сидит, даже не замечает меня, да и пусть, больно нужно, чтобы он меня замечал, — лишь губами пробубнил я, но пианишка видимо экстрасенс, поэтому умело читает мысли. Смотрим глаза в глаза, я губами говорю ему: — Чё смотришь? — показываю ему язык, и Марк, посмеявшись, возвращает свое внимание к игре. — Следующие, быстро по местам! — выкрикивает преподаватель, и вот моя очередь выступать. Конечно, репетицию не сравнить с самим выступлением, — не только из-за полного зала, но и из-за дурацкой маски, которую я буду носить все первое действие. Я пытался упросить преподавательницу выступать без нее, но как оказалось: — Щелкунчик без маски — не Щелкунчик! — м-да, не поспоришь. Генеральный прогон заканчивается через пару часов, потому все отправляются в жилой корпус, дабы привести свое уставшее тело в порядок, то есть немного отдохнуть и принять освежающий душ. — Я больше не могу, до комнаты вы будете тащить меня на своих двоих, мои двое уже не в состоянии, — жалуется Флавицкий, который меньше всех работал, но больше всех сегодня косячил. — Давай не ной, — я и сам едва передвигал свои ноги. Репетиция сегодня и правда была очень долгой, а преподавательница требовательной. Романов же молча шел, не жаловался, в принципе, как и всегда. — Вот вы осознаете, что это отчетный, выпускной концерт? Что потом все, взрослая жизнь, работа в коллективе, а вы слышали про «Бардо»? — Леха спрашивал, волочась, как уволень, позади. И как у него сил говорить хватает после того, как нас всех выжали, словно губку? Мы с грохотом, как три мешка с картошкой, завалились на свои скрипучие кровати и начали процесс восстановления. Вопросы Флавицкого мы с Аркашей дружно проигнорировали. Полчаса до начала балета.       Зал наполняется людьми, женщины в платьях — одно краше другого, мужчины в официальных костюмах. Они рассаживаются на места и, тихо разговаривая с партнерами, ожидают поднятия тяжелого кофейного цвета занавеса. Все ждут прихода сказки. Артисты балета уже заканчивают приготовления к выходу, кто-то поправляет макияж, кто-то пытается надышаться, но все мы знаем: перед смертью не надышишься. Флавицкий и Романов ушли в свои гримерки, Аркаша — готовится к роли Дроссельмейера, а Леха ждать своей очереди, он играет одну мышь из массовки, прислужников Мышиного Короля, а Лёвушка сидит все еще в худи, хотя пора бы уже переодеваться, и растекшись по гримерному столику наблюдает за крутящимся механизмом музыкальной шкатулки. Приятная слуху мелодия тихо звучит, расслабляя Лёвушку. Шуршание платья и быстрые шаги эхом отдаются по коридору. — Ландыш прётся, сейчас опять скажет «Ты почему еще не готов, как ты себя чувствуешь?», готов ли я… — вздыхает Лёвушка, мысленно представляя интонацию голоса Ландыша, и в двери тут же в красивом зеленом платье вбегает взволнованная Лера. — А чего мы еще не готовы? Ты себя плохо чувствуешь? — Лера присаживается на оставшуюся половину стола и снимает с Лёвушки капюшон, закрывая шкатулку. — Мне две минуты одеться, чего так переживаешь? — Я о тебе забочусь, придурок. Готов покорять эту сцену? — Улыбается Ландыш, поправляя что-то в волосах. Левушка отвечает сухо. — Я её давно уже покорил.       Лера отрывается от зеркала и молчит пару секунд, после тихо уходит.       Лёвушка надевает красивый, расшитый золотистыми ниточками по краям рукавов и воротника, бардовый мундир с золотистыми плечами, вышивкой на груди и пуговицами. На голову надевается генеральская шляпа, выполненная в таких же тонах, как и мундир, а на ноги белые трико и балетные туфли. Маска все еще лежит на столе, её Лев наденет только перед выходом на сцену.       Лев смотрит на себя в зеркало. Красивый, молодой генерал в бардовой форме с золотистым блеском смотрит на него оттуда. Наш мальчик вдыхает пару раз и выходит из гримерки. Все, кто участвуют в первом акте уже толпятся около кулис, пытаются заглянуть в зал, растягиваются на подручных средствах и просто делятся эмоциями, бушующими внутри. Все они — артисты, члены огромного сообщества искусства и рабы Терпсихоры. Сейчас на сцене каждый вложит свою эмоцию, каплю пота и кусочек искусства для создания сказки, потому что так надо, потому что рождены для этого. Лера машет Леве с той стороны сцены, он ей улыбается в ответ. Преподаватель просит занять свои места. Сказка начинается.       Левушка доходит до края бархатной кулисы, сглатывает вязкую слюну, пытается ослабить дрожь колен и пальцев, и Терпсихора дарует своему любимчику легкий, материнский поцелуй в лоб, который проносится легких сквозняком по сцене. Наш мальчик выходит на сцену и забывает о дрожи, как только слышит игру оркестра. Музыка кутает его с ног до головы, словно материнские объятия, потому в конце представления, после бури зрительских оваций Лев совершенно не помнит чужих губ на своих и короткий вздох толпы в ответ.