Занавес!

      Выслушав все то, что произошло вчера, со слов матери, я даже чаем подавился, но стоило вспомнить то, что произошло в Артеме, как в голове сразу зазвучали все слова этой гадкой женщины. Никакое слово кроме «гадкая» к ней больше и подойти не может. Мама, выслушав мои жалобы и ситуацию с «Бардо» в целом, просто промолчала и ушла в сарай. Директриса, узнав о ситуации от меня же по телефону, сказала, что она сожалеет, и предложила преподавать у малышей какое-то время, а аккомпаниатором взять новенького — Марка Карницкого — чтобы не одиноко было, я для приличия повозмущался, но на самом деле был даже рад, что не буду один с незнакомцами. Дети, конечно, милые, но не только им со мной неловко… В общем, дело совсем не в том, что это Марк, а в том, что мне не будет одиноко.       Интересно, а как там парни… Лешка, наверное, уже получил приглашение от какого-нибудь театра… Точно! Леха! У него же вчера день рождения был! А я его даже не поздравил! — Кхм, — телефонные гудки идут, уже хорошо. Сонное «Алло» раздается в трубке. — Господи, я такой плохой друг, прости меня, Леха. С прошедшим тебя днем рождения… Извини, что так получилось. — Тихо, тихо… И без тебя башка трещит, — секундное молчание и Леха, видимо, собрав все мысли в кучу, продолжает. — Я когда до тебя вчера не дозвонился, Марку написал, ну а тот мне все рассказал. Чувак ты крепись там, мы всегда с тобой, да и этот коллектив не единственный, — речь о коллективе до сих пор задевает, впиваясь ржавыми иглами в душу. — А насчет дня рождения не парься, я чисто с семьей решил посидеть и не пожалел, с младшими понянчился, — даже через телефон понятно, что Леха, весь растрепанный, в своей маленькой комнатушке лежит и улыбается. — Если хочешь, можем завтра встретиться и все обсудить, но только завтра, сегодня я спать буду до вечера, — смеется Флавицкий, и мы, попрощавшись, кладем трубки.       И вот, стоит мне остаться наедине с собой, меня начинают съедать мысли. Снова слова той женщины, вкус разбитых надежд на языке и… недопонимание. Почему вся труппа так его нахваливала, но при том сама директриса сказала, что таланта у него никакого нет. Тогда кто соврал? Директриса захотела просто легко получить деньги, или это труппа решила меня заманить, чтобы я отдал такую большую сумму? Грязь. Какая же там грязь. Мои мысли прервало уведомление. Пришла СМСка. От Марка. «Не хочешь в городе поболтаться?». Недолго думая, я побежал в комнату переодеваться. Сегодня дождливая погода, нужно одеться потеплее и зонт взять на всякий случай.

***

— Ты не пробовался в легкой атлетике? Мне кажется, у тебя бы получилось. — То, что я не опоздал, не значит, что я теперь бегун-рекордсмен, — скуксив мордочку, ответил на колкость Лев. — Да и вообще я пунктуальный. Это тебе на будущее, — красивый носик вздернулся к небу. — Не лучшее время ты выбрал для прогулки. — Перед глазами плавало серо-черное море из дождевых облаков. — Как бы гроза не началась… — Боишься грозы? — Марк пошел по направлению, известному только ему, Лев бодро зашагал рядом. — Нет, просто кеды, боюсь, промокнут. — Ладно, куда вы обычно ходите в городе? Я давно тут не был, может, что-то поменялось. — Нашел кого спросить. Я тебе экскурсовод, что ли? — Да что ж ты за ёж такой! Нормально ничего ни спросить, ни сказать. В кого ты такой злющий? — Марк не повысил голос, но почему-то Леве стало холоднее в фиолетовом худи и черных джинсах. — Ты прям как принцесса, которая недавно из башни вышла: ничего не знаешь. Тогда пойдем просто куда-нибудь прямо. — Парни зашагали по прямой дороге аллеи и вышли на маленькую площадку с маленьким зданием, вывеска которого гласила: «Центральная детская библиотека». — Ага, библиотека. — Сказал Лев и, не получив, никакой реакции от собеседника продолжил. — Ты серьезно? — Ну, в детстве я любил читать. — Ого, да ты читать умеешь. Эволюция вещь, конечно… — притворное удивление ничуть не повеселило Марка. — Хватит шуточки шутить, — Карницкий нахмурил брови и стал как будто что-то искать глазами в ветвях деревьев, растущих позади библиотеки. — А что ты предлагаешь? Избу-читальню открыть? — Марк словно хотел что-то сказать, но будто прикусил себе язык. — Ладно, пойдём туда, я там кофе обычно беру, да и в магазин мне надо. Жвачка кончилась.       Парни только переступили порог блинной, как большая черная туча вздохнула и выпустила накопившийся дождь. Дождь хлынул волной на окна маленькой блинной (выполненной в русско-народном стиле и красных, белых и желтых цветах) заполнил канавы водой, образуя темные озерца. — Да блин, мои кеды теперь даже Господь не спасет, — прикрывает глаза Лев, задрав голову к потолку, и тихо чертыхается. — Думаю, он не будет долго идти, иначе мы тут застряли, — Марк изучает блинное меню, останавливает свой выбор на блинчике «Том-Ям» и с самой лучезарной улыбкой обращается к блин-мастеру, диктуя заказ. — То есть, ты пришел пешком? Что ты сделал с малышкой? — Лев сразу после Марка заказывает латте и садится за красный столик у окна. — С каких пор ты называешь мою Феррари — малышкой? — Марк улыбается, присаживаясь рядом. — Малышка на плановом техосмотре. — Блин, — с грустью протягивает Лева и, положив голову на руки, смотрит на бушующий дождь за окном.       В маленькой блинной всего трое: блин-мастер, Миллер и Карницкий. В помещении витает запах свежеиспеченных блинчиков, жужжит кофемашина, создавая любимый кофе Льва; в окно, словно пули, стучит не собирающийся прекращаться дождь, и висит неловкое молчание между двумя друзьями детства. Марк тихонько постукивает смуглыми пальцами по столу, пытаясь попасть в ритм дождя, и тихо спрашивает: — Чем будешь заниматься в понедельник? — Лев отлипает от окна, забирает кофе, засыпая большое количество корицы, и садится обратно. — Будем работать вместе у малышей. Но я так недельку отведу и в другой коллектив уйду, думаю, приглашение не заставит себя ждать. — Мы будем вместе работать? Придется валерьянки принести или чего покрепче, иначе моя нервная система с тобой не справится, — Марк улыбается, получая кулаком в плечо, и идет за своим заказом. Миллер отпивает кофе, чувствуя как корица прилипает к зубам, резко поворачивает голову в сторону Марка и смотрит прямо в глаза. — Попробуешь опозорить меня перед детьми — я тебе этими руками голову как крышку откручу! — злобно шепчет Миллер, и оба парня начинают смеяться.       Дождь идет еще пару часов, не переставая лить ни на минуту, блины давно съедены, кофе выпито, но парни в маленьком помещении-квадрате продолжают говорить друг с другом, часто шутя, подкалывая друг друга. Они часто смеются, да так, что животы болят, и глаза слезятся, стучат по столу от буйства эмоций, из-за чего получили пару замечаний, и в душе оба мечтают, чтобы дождь не заканчивался никогда, чтобы время остановилось прямо сейчас, прямо в этот момент. Один не хочет возвращаться домой, сидеть в одиночестве в темной комнате и искать вдохновение в книгах и музыке, когда вот оно — сидит и светит ярче всякого солнца. Другой не хочет возвращаться, потому что говорить с ним просто комфортно, потому что хочется обнять его, слушать его идиотские бородатые анекдоты про горчицу, которая огорчилась, хочется сидеть в его машине и не пачкать свои любимые кеды. Обоим хорошо в компании друг друга, будто так и должно быть. Но дождь заканчивается, тучи расходятся, выпуская наружу яркое, слепящее глаза солнце. — Дождь кончился, — шепотом говорит Марк, выбрасывая салфетку в мусор. — Пойдем, провожу тебя до остановки. Недолго помолчав, посмотрев последний раз в заполненное солнцем окно, кивает и выбегает из блинной следом за теперь уже другом.       Автобус приходит сразу, как парни заходят под навес автобусной остановки. — Надеюсь, обиды в прошлом. Друзья? — Марк протягивает ладонь и легко улыбается. — Только потому что ты так просишь, — Лев берет мизинчик Марка и перекрещивает его со своим. — Друзья.       Лева влетает в автобус, как ужаленный, садится у окна, вставляет в уши наушники и уезжает в Лардо, щурясь от солнечного света, по пути вспоминая, что совсем забыл о жвачке со вкусом морозной мяты.       Марк, проводив автобус взглядом, идет в направление автосервиса.

***

Понедельник

      Перекусив овсянкой, я мчался на свое первое занятие, где должен присутствовать в качестве преподавателя. Группа маленьких солнышек вошла в мои руки на неделю, пока отсутствует один из учителей по семейным обстоятельствам. Лёшка сказал, что, мол, у нее развод с мужем, но я не спешу верить такой информации — все мы знаем, что Алексей у нас сплетник тот еще.        В танцевальном зале пусто: ни детей, ни горе-аккомпаниатора. В раздевалке наверняка сидят, хихикают. Пока я переодевался в форму: серые легинсы, свободная, немного растянутая, белая футболка и балетная обувь. Волосы я собрал в хвостик на затылке. — Ну, прям на подиум можно! — покрутился у зеркала перед выходом и пошел вытаскивать людей из раздевалки. — Не ждали? — именно с такими словами я открыл дверь в раздевалку, хотел, правда, с ноги открыть, но тут и так все на соплях держится — жалко короче. Удивление на детских лицах сменилось улыбками. Как я и думал, горе-аккомпаниатор, облепленный маленькими девочками, сидит в раздевалке, помогая прочнее завязать ленты и шнурки на балетной обуви. Сидит такой веселый, улыбается, что-то бормочет под нос, а девочки все смеются и хихикают. Наверняка еще и специально ленты на пуантах развязывают. — Давайте бегом в зал, — я улыбнулся маленьким детям, которым на вид лет восемь. Малышня, словно нашествие татар, пробежали сквозь меня в зал. — Тебя долго ждать, сердцеед? Они ленты развязывают специально, а ты и рад позавязывать. Дети меня слушать должны, а не на тебя отвлекаться. — Да ладно тебе, — поднимается с лавочки Марк, направляясь к выходу. — Ревнуешь к детям. Настолько себя недооцениваешь? — смеется мистер Моя-Головная-Боль-На-Всю-Эту-Неделю, за что получает моим фирменным ударом по почкам. Не зря папа в детстве учил втихаря бить. — Как же ты бесишь! Идём, у нас время тикает.        В зале стоял шум. Дети, разбившись на группки, что-то бурно обсуждали. "Наверняка, говорят о том, что это существо красивое" — мелькает мысль в голове. Останавливаюсь в проходе, рассматривая черную футболку Марка и его широкую спину. "Посмотрите на него, идет весь такой, красуется, тьфу! Еще бедрами повиляй, и буду считать тебя педофилом". Марк садится за потрепанное жизнью пианино в углу зала, своим видом показывая, что готов к работе. Я пару раз хлопаю в ладоши, прохожу в зал, пока дети строятся для поклона, и представляюсь: — Всем привет, на этой неделе я буду у вас преподавать. Меня зовут Лев Александрович. Давайте начинать, — встаю в стойку: ноги по пятой позиции, руки в подготовительной позиции; киваю горе-аккомпаниатору. Звучит музыка, девочки выполняют поклон, следом мальчики со мной. Дети начинают разминку в кругу под меняющиеся мелодии*, затем разминка в середине зала и работа у станка. В самом конце долгой тренировки мы делали разные вращения. Первое всегда показывал я, дальше повторяли дети (делали в одну и в другую сторону), после я показывал другое вращение и так далее. После фондю, вращения стали вторым любимым делом. Ты особо не напрягаешься, красиво держишь руки, кружишься в объятиях музыки, не забывая глазами держать точку на стене, чтобы не закружилась голова, и наслаждаешься той красотой, которая отражается в зеркале — своими чарующими движениями. Марк взял для вращений прекрасную мелодию, легкую для счета, которая будто бы расслабляла тело. Казалось, будто бы это не мои мышцы двигали мое тело, а музыка, вырывающаяся из-под крышки старого пианино. Внутри разгорался огонек, глаза сами по себе прикрылись, и вот тело будто само начало танцевать в такт. — Раз, два, три, четыре... — шептали сухие губы. Мне кажется, что я лечу, в теплом белом облаке заплутав. Так хорошо и уютно, словно в чьих-то нежных руках. Ноги несли меня выше и выше в самую голубизну этого прекрасного неба. Мои руки — не руки, а белые крылья. Я стал птицей, парящей там, где тепло, светло и очень уютно — я парил в чьих-то объятиях, и мое сердце заливалось огромным количеством теплоты и любви к нему, к небу.       Чувственный вздох пробудил мой мозг. Я остановился посреди зала, окруженный зеркалами и уставшими детьми, стоящими около станков. Музыка остановилась.       Тишина ударила по затылку тупой стороной чего-то тяжёлого. Стало почему-то очень стыдно. Глаза старательно искали что-то, за что можно зацепиться в белой штукатурке потолка. По залу загремели одиночные аплодисменты, дети, придя в себя, присоединились, и теперь в зале стоял грохот из аплодисментов маленьких ручек. Дети улыбались мне и с блестящими глазами смотрели на своего учителя, на меня. Губы сами поднялись вверх, получилась очень смущенная, но счастливая улыбка. — Вы такой крутой, Лев... Лев... — Лев Александрович. Да впрочем, зовите меня просто Лев, если хотите. — Вы такой крутой! Вы, наверное, уже премьер! — тараторил один ребенок. — Да, да! — поддакивала остальная толпа. — А вы в "Бардо" танцуете? Я замялся, улыбка сошла с моих губ. Укус щеки привел меня в чувство, и я веселым тоном с уже натянутой улыбкой отвечаю, что, мол, нет, но буду танцевать в другом более сильном коллективе, о котором они еще не слышали. Глаза ребят заблестели еще сильнее. — Ладно, хватит на сегодня. Вставайте на поклон, — кивок Карницкому и музыка зазвучала вновь.       Дети делают поклон и снова толпой уставших потных татар бегут в раздевалку. Я, заранее принесший бутылку воды и полотенце в зал, остался и, немного обтерев потное лицо и шею, присосался к полторашке с водой без газа. Всосав полбутылки, я с громким выдохом уселся на пол, оставляя полотенце болтаться на бледной шее. Недавние события заполнили мою голову, я улыбнулся, прикрыв глаза, и откинулся на стену, совсем позабыв о местонахождении Марка. — Я, конечно, видел, как ты танцуешь на вашем выпускном, но сейчас это было что-то... Вау! Видишь, у меня даже слов нет... — Марк встает напротив меня, продолжая говорить. — А ты чего еще здесь? Ключ у меня, я его на вахту самостоятельно сдать могу, — знаю, что делаю некрасиво, но все равно прерываю Марка. — Мне тебе банку отдать надо, жду, пока ты пойдешь. — Какую банку? — открываю один глаз, щурясь от проснувшегося солнышка. Марк стоит очень близко, из-за чего кажется огромным и красивым. "То есть, я хотел сказать, офигеть каким огромным! Да". — Когда я тебя сонного привез домой, твоя мама дала мне банку молока. Думаю, ты догадываешься, что молоко было выпито, а банки отдавать надо. — Эх, я стою всего лишь банку молока. Грустно. — открываю оба глаза, делаю притворную грустную мордашку, разглядывая переплетение солнечных лучей с темными прядками Марка. "Наверное, каждый день голову моет, масочки делает, бальзамчиками мажет". Картина того, как Марк в ванне мается со своим андеркатом, стоя перед зеркалом, мелькает перед глазами, заставляя меня улыбаться. Смешно, однако. — Ладно, тащи банку, я пошел в раздевалку/тренерскую, называй, как хочешь.       И вот я вечером после первого рабочего дня, уставший, с трехлитровой банкой в руках, трясусь в автобусе под запись лунной сонаты. Солнышко скоро будет садиться, потому все вокруг окрашено в приятные оттенки оранжевого и розового. Глаза и уши удовлетворены происходящим, как и мое тело, получившее дозу счастья. Сегодня я счастлив.