Занавес!

Пятница

      После занятий Марк сразу же направился к выходу. Последнее время ходит какой-то сам не свой, в облаках где-то витает. Вчера напросился, чтобы он меня довез до дома, мы всю дорогу молча слушали радио, а как приехали, он выпил чаю, потом кофе, потом молока, потом напросился помочь моей маме с работой по хозяйству. В итоге, он спер мою футболку и проторчал у нас до позднего вечера, хотя не будь он воспитан холодной педантичной женщиной, он бы поди еще и переночевать попросился бы. Но даже за все время пребывания у нас на вопрос, все ли с ним нормально, он не отвечал и уходил. Я так и не понял, какая муха его укусила, и что вообще произошло. Похоже, что или с делами что-то не то, или в семье что-то произошло. — Делаем. И! Раз, два, три, четыре… — в зале стояла тишина, дети делали движения под мой счет. — Алло, я сказал, делаем. Ты где летаешь? — У Марка нулевая реакция. — Так, вспоминайте сами комбинацию на ронд де жамб партер под счет, — я дал команду детям и полетел к старому пианино. — Ты чего творишь? Ты мне занятие срываешь! — шепотом чертыхаясь, обращаюсь к Марку. — Блин, прости, завис немного. Что там, ронд? Сейчас, иди. — Я-то пойду. Вот только после занятия ты не уйдешь, пока не расскажешь, что у тебя в башне творится! — Тюкнул пальцем в лоб пианиста и ушел обратно к детям.       Занятие подходило к концу, после поклона пришлось не только следить за Марком, но и мило отказывать детям, которые, ну, очень хотели, чтобы я опять станцевал для них. — Марк! — Кричал я в спину удаляющемуся другу, сбегая с лестницы к выходу. — Не смей сбегать, если не хочешь, чтобы я заявился к тебе домой! — Рука успела захватить джинсовку Марка и остановить его. Мы остановились уже на улице. — Давай, рассказывай, что в твоей жизни такого стряслось, что ты сам на себя не похож стал. Что, очередная пассия бросила? — Приходилось всячески поворачивать и опускать лицо, потому что голова Марка была наклонена вниз. — Ну, мы же друзья все-таки. Я хоть и шучу, но готов всегда тебя поддержать. Я ведь не 24/7 такой колючий и вредный, у меня бывают часы адекватности, а ты как раз в них попал, — Марк постоял, прикусив губу, потом развернулся и пошел. Я опустил руки. — Говоришь, что мы друзья, а сам отворачиваешься от меня тогда, когда тебе явно нужна помощь! Строишь из себя не пойми кого! Да знаешь, куда иди с такой дружбой! Я искренне хотел помочь, неблагодарная ты свинья! — Я, словно печатная машинка, сыпал эти слова. Но Марк, дойдя до первой лавочки, присел и похлопал рукой рядом, мол, иди сюда. Стало стыдно. Теперь я, как нагадивший в тапки котенок, плелся в сторону лавочки. — Ну, раз я — неблагодарная свинья, то нагружу тебя своей проблемой, — Марк улыбнулся, я прижал рюкзак крепче к себе, ожидая рассказа. — Родители разводятся, мать каждый вечер выпивает бутылку красного, отец не появляется дома, а если появляется, то начинается долгий скандал, и обязательно что-нибудь разобьется. Помнишь стеклянный кофейный столик? — Я кивнул головой. — Так вот нет этого столика больше. Вчера его похоронили на помойке. — Марк, мне так жаль… Если хочешь, можешь переночевать у нас пару дней, пока у вас дома все не устаканится. И… прости, что сегодня ругался на тебя… — Да все нормально, понимаю. — Мы помолчали пару мгновений, и он снова заговорил. — Мне вот 23 года, — Марк усмехнулся. — а мне грустно от всей этой ситуации. Я знаю, что мои родители всегда имели ужасные отношения друг с другом, непонятно, как вообще они решили заключить брак, если постоянно ругались даже после моего рождения. Но каждый из них в меня инвестировал: мать помогала с моей деятельностью, отец со связями и, как ты говоришь, малышкой. Оба, конечно, помогали и материально. Кажется, я был единственным звеном, объединяющим этих совершенно разных людей. Все еще не могу поверить, что через пару лет буду приезжать не в дом, где меня ждут любимые родители, а в две совершенно разные семьи, где меня, возможно, и ждать-то не будут. — Что ты такое говоришь? — взволнованным тоном я прервал Марка. — Они твои родители и они, подчеркиваю, оба безумно любят тебя. Их холод только в отношении друг друга, тебя они горячо любят, ведь ты не просто их сын, ты их единственный сын. Делали бы они все это, если бы не любили тебя? Ты будешь приезжать домой, и каждый родитель с радостью, а, может, даже слезами, будет тебя встречать. — Сам не заметил, как обнял Марка, поглаживая его спину ладонью. Мне стало тяжело на сердце, сразу все кошки повылезали из углов, и давай скрести мою душу. Так хочется поддержать его, чтобы он больше никогда не грустил, чтобы в этих глазах не стояли мужские слезы, чтобы он всегда улыбался так ярко, что солнце переставало светить, ведь его улыбка самая красивая, но мои слова для него — каша. Ничто так не покажет человеку готовность быть рядом, как крепкие объятия. — Да, они не сошлись характерами, так бывает, а тебе стоит задуматься, почему восемнадцатилетний пацан сидит и объясняет тебе простые жизненные вещи? — Я отпустил Марка и заулыбался. — У тебя такая красивая улыбка, тебе вообще запрещено грустить. Марк посмеялся: «Спасибо». — Пойдем чего-нибудь поедим? Мяса острого хочу, чтобы изо рта огонь пошел! — мои глаза загорелись пламенем. Что-что, а остренькое я любил. Раз в месяц мой желудок потерпит. — Тогда поехали, я знаю, где подают самое острое мясо. И мы одновременно назвали то место, как будто каждые выходные вместе туда ходим, — Красный Дракон. В этом кафе подавали самое острое мясо во всем Талло.

***

— А недавно мне жаловался, что ничего здесь не знаешь, лол, — Марк листал меню, а я уже и так знал, что закажу — острую говядину по-корейски, а к ней впридачу стакан с водой. — Я просто не знал, куда с тобой сходить, — Марк замолчал, но спустя пару минут продолжил. — С друзьями мы обычно по клубам, кальянным, саунам и бассейнам ходим и на занятия в институте, но тебя же я туда не поведу, поэтому пришлось выкручиваться. — Пианист улыбается, и мои уголки губ машинально тянутся вверх. — Я, наверное, возьму острую говядину по-корейски. — Эй! Ты на мою говядину покусился, или мне показалось? — притворная злость вновь повеселила собеседника. — Хах, у нас даже вкус одинаковый. Мы с тобой были рождены, чтобы стать друзьями. — Ага, да. Думай так и дальше. То, что я пожал тебе мизинчик — ничего не значит, — официантка прервала нас, мы сделали заказ и продолжили болтать о всякой фигне, но говорить о музыке нравилось нам больше. Она объединяла нас, пусть и немного в разном ключе.       В кафе почти никого нет, хотя время семь вечера, и сегодня пятница. Помещение выполнено в теплых тонах: светлые стены, кофейного цвета мебель, большие круглые столики, а фишка заведения — черный и красный драконы, которые оплетают стены всего кафе, а также черный дракон в полный рост красуется на стене возле бара.       Нам принесли мясо. Я ждал, пока Марк попробует. Он же ничего ждать не стал и хапанул сразу большой кусочек. Спокойствие на лице сменилось удивлением, а удивление сменилось слезящимися глазами, насморком и красными щечками. Марк выдохнул оставшийся воздух в легких, думая, что это ему поможет. Я разразился смехом. Марк смеялся, дыша в кулак и плача от остроты говядины. — Нэ смэфно, — пробурчал Марк между приступами смеха, — Оштро, фух, — заказанная мною вода была использована в качестве помощи диким зверям. — Как ты вообще острое собрался есть? Тебе, как старичку, надо вообще без каких-либо добавок все есть, а-ха-ха, — хорошо, что говядина не так быстро остывала, потому что смеялись мы еще долго. Наевшись и насмеявшись, мы расплатились, оставив чаевые, и вышли из кафе. — У меня из-за тебя живот болит, — я толкнул Марка в плечо и присел на лавочку. — Потому что жрать меньше надо, особенно, когда человек, с которым ты ешь, только в самом конце узнает, что платит он! — Марк с укором посмотрел на меня, я лишь усмехнулся и показал ему язык. — Съел тарелку говядины, гарнир, морковку и две бутылки по ноль-пять выдул… — считает на пальцах пианист. — А без пальцев слабо посчитать? — к сожалению, мою шутку пропустили мимо ушей. — У тебя не желудок, а черная дыра! — Марк присел рядом. — Это хорошо. Тогда я еще и на следующей неделе за твой счет поем, — я посмеялся. Город готовился ко сну, солнце почти село, на небе в Лардо уже наверняка красовались звезды. — Поехали в Лардо, на звезды посмотрим, — ляпнул я. Видимо, я действительно переел, из-за чего начал нести, что попало. Марк посмотрел на меня, потом на закат и, встав, ответил: — А поехали. Только не говори, что это твоя уловка, чтобы я тебя домой отвез. — Все может быть, — я хитро улыбнулся и побежал к малышке, занимая место рядом с водителем.       Привычная долгая дорога в приятной компании заняла меньше времени, чем обычно. И вот мы на дорожке рядом с полем, сидим на капоте феррари и смотрим на усеянное звездами темное, даже черное, небо. Звезды мерцают в ночной тишине, кажется, я вновь слышу их треск, в траве играют на своих маленьких скрипках кузнечики, в стоящей рядом сагре раздается шелест листьев, которые колышет легкий ветерок. Воздушные потоки настолько теплые, что кажется, будто они окутывают тебя объятиями, а совсем рядом стоит Марк, которого, как оказалось в пути, я выше на пару сантиметров. Его волосы колышет ветерок, словно руками зачесывая их назад, его глаза, поднятые к небу отражают звезды и это небо, но если посмотреть получше, то это совсем другие звезды — это его собственные звезды в его же глазах, а свет луны в сочетании с его смуглой кожей дает насладиться прекрасным сочетанием цветов и его открытой чертовски красивой шеей… Его руки сложены на груди, которая с каждым вдохом вздымалась вверх. И отчего-то и в этом обычном телодвижении мне виделась красота. Да, Марк чертовски красив, и принять это оказалось возможным только при свете луны.       Внутри стало как-то много всего. Тело покалывает, под ложечкой, вдруг, что-то засосало, я чувствую себя очень странно и прекрасно одновременно. У меня внутри творится что-то непонятное, но в то же время что-то правильное, будто так и должно быть. В легких будто обрубили провода, дышать почему-то стало тяжелее, сердце внутри колотится так, что, кажется, у меня барабанные перепонки изнутри лопнут. Я облизнул губы и тихо глубоко вздохнул. Но через секунду я снова будто бы задыхаюсь. В висках бурлит кровь, в мозгу все превращается в кашицу, в худи стало как-то жарко.       Как же хочется запустить ладонь в эти темные волосы, почувствовать их мягкость и податливость. Как же хочется присесть поближе и послушать, как стучит в груди живое, бьющее горячей кровью, человеческое сердце. И как же хочется по… — Знаешь, я прямо сейчас хочу… — губы еле шептали, но Марк меня услышал и с вопросом в глазах рассматривал мое потерявшееся лицо. Пауза затянулась, поднятая в его сторону ладонь так и стояла в воздухе. — Ты хочешь… Что? — Марк переспросил, улыбаясь, и меня будто окатили ведром воды. — Спать я хочу! Спать… — слишком неуверенно, слишком коряво прозвучало. Пора это заканчивать, я явно болен. — Увези меня домой, иначе я прямо сейчас усну, — я прыгнул с капота и ринулся в салон. В этот раз на заднее сиденье.       Доехали до дома мы быстро. Всю дорогу Марк молчал, лишь поглядывал в зеркало заднего вида, а когда остановились около калитки, то вместе со мной вышел из машины. — Ты и правда как-то устало выглядишь. Извини, что замотал тебя, — Марк почесал затылок и проследил за мной, пока я не зашел за калитку. — Я вспомнил, что ты в понедельник собираешься наведаться в коллектив, в который тебя пригласили, если что, я могу пойти с тобой и поддержать! Позвони, если вдруг понадобится моя помощь. — Я так и стоял за калиткой, рассматривая траву во дворе, впитывал в себя слова Марка и осознал, что совсем забыл о приглашении от нашего талловского коллектива «. — Да, спасибо. Сам справлюсь. Езжай, пока совсем ночь не наступила. — Ночью кататься еще круче. Как-нибудь я прокачу тебя по пустой трассе, обещаю. Ладно, я полетел, пока, — Марк явно улыбается.       Когда я зашел на веранду, феррари с характерным звуком скрылась со двора.       Как я дошел до кровати, как меня пожурил за позднее возвращение курящий в кухне отец, и как я прямо в одежде закутался в одеяло, я не помню.

***

      Лёва лежит под грудой ткани, под тяжелым одеялом, а сердце все равно стучит так громко, словно кто-то стучит по пустой кастрюле ложкой. Громко, тяжело, много и сложно. «Да что это вообще было?», — мозг отказывался отвечать на вопрос, будто бы он был для него риторическим, будто бы ответ ясен уже всем вокруг, все только и говорят об этом внутри нашего мальчика. Резкое желание плакать перерастает в реальные слезы. «Быть этого не может. Так не бывает! Как, надеясь на вражду длиною в жизнь, я смог получить дружбу, а теперь еще и ноющее сердце в придачу?», — внезапный, неизвестно откуда взявшийся вопрос поставил и так ничего не понимающего Леву в тупик — " А переставало ли оно ныть?». Как же хочется кричать. Уголок подушки скрипит в зубах, старый пододеяльник рвется под натиском длинных пальцев. Треск ткани ненадолго отрезвляет. Голова раскалывается, щеки горят, по лицу стекает пот. «Я простудился, однозначно. Вот гормоны и шалят. Мне все-таки восемнадцать, пора просто найти девушку, и все пройдет. Это просто гормоны». Нервная система потихоньку успокаивается от постоянного самоубеждения в собственной лжи, но ненадолго.       В памяти всплывают их встречи, пересечения с Марком и теперь становится понятно, почему каждый раз сердце заходилось в чарующем ритме, душа просила танца, а внутри было так тепло. Воспоминания идут в далекое прошлое, где Льву всего шесть лет и где его, как ему казалось, тошнит от одного только упоминания имени пианиста. Сейчас приходит осознание, что тошнило его от своего же участившего ритм сердца. Мы с тобой были рождены, чтобы стать друзьями.       Фраза всплывает в ноющей, пытающейся переварить все произошедшее голове. — Мы с тобой были рождены, чтобы ненавидеть друг друга. Я и ненавидел тебя, ненавидел бы дальше, но ты приехал, и мы снова все испортили, прямо как тогда, когда специально облили твои джинсы соком, чтобы ты остался у нас с ночевкой, — разговаривает с самим собой в мыслях Лёва и, не помня на каком воспоминании остановился, отключается, так и не записав «что и требовалось доказать» в ответ к своей простой-сложной задаче.

***

      В это время Марк, наворачивающий круги по городу в абсолютной тишине, тоже много думает. Он видел эту внутреннюю борьбу Льва, он и сам будто боролся с чем-то в тот момент, но скидывает все это на усталость. Им обоим хорошо вместе, и этого никто из них не отрицает. Каждый чувствует красную нить на своем запястье, которая с каждой встречей стягивает их вместе.