Занавес!

      Маленькая комната, которая казалась еще меньше из-за шкафа и стола, скрывалась в тени благодаря тяжелым темным шторам. Вся комната снова усыпана исписанными листами, клочками бумаги, все книги свалены на пол в огромную кучу — кинь спичку, и все заполыхает. Казалось бы, куда еще сильнее полыхать, когда в груди такая ярость и злость на себя, что горло руками голыми разорвать самому себе хочется. Ярость переходит в горькую обиду.       Почему я не могу?       Не судьба? Неудача?       А может быть я просто бездарность, ни на что не годный мальчишка?       Синтезатор покрывается новой пылью, пока я тону в бездонном океане своей души и медленно задыхаюсь, цепляясь за меланхоличные песни американской певицы, как за спасательный круг. Знакомые говорили, что я хорошо играю, видимо, мне суждено лишь играть. Да и разве такие руки могут создать что-то новое; что-то такое, что будет за душу цеплять; что-то такое, что люди будут просить сыграть на бис; что-то такое, из-за чего он снова будет просить меня сыграть ему; что-то такое, из-за чего он будет танцевать…       Что-то такое, чтобы он не ушел.       Дзи-и-инь. Что-то разбилось. Мать снова пьет, глушит одиночество в сильной заботе обо мне, а по вечерам в красном полусладком. — Куда собираешься? — Будешь есть? — Материальная помощь не нужна? — Полотенце принести? — Окно закрыть? — Не горячее? — В десять будь дома, пожалуйста.       Голова кругом, но я терплю и отвечаю. Мама резко переключилась на меня, после ухода отца, и это раздражает.       Раздражает и то, что ноты не могут воспроизвести то, что я чувствую. Звуки совершенно не те, хотя и синтезатор нормально настроен, как и рояль. Звуки нот, мелодии… все это тонет в бездонном океане души, и спасательный круг только что камнем лег на дно.       Я опустошен настолько, что даже поздравить его с первой победой не могу. А в том, что он победил я уверен. Он не может не победить, ведь я всю ночь держал за него мысленно кулачки. Он — мой единственный друг, которого я даже поздравить не могу.       Поздравляю, Марк Алексеевич, вы потеряли все.

***

      После долгих утренних самокопаний, после вчерашнего казуса, я все-таки пришел в новый коллектив, в который меня без всяких просмотров взяли. Буквально, прямо с порога потащили в танцевальный зал, быстро поинтересовавшись, есть ли у меня с собой форма и балетные туфли, и готов ли я к знакомству с коллективом.       В итоге, я быстро переоделся в новенькую белую футболку с гудетамой, спортивные серые штаны, которые были почему-то почти как леггинсы, натянул черные туфли и завязал волосы в хвост, подумав при этом, что стоит сходить немножко подстричься.       В танцевальном зале, который был получше, чем зал в академии, словно пчелиный рой жужжали тихие перешептывания, в которых звучало одно и тоже: — У нас новенький, и знаете кто? Сам Миллер! Вы представить себе можете, что мы и Лев будем вместе в одном зале танцевать? А вы помните его соло партию в Щелкунчике в конце? Вообще отвал башки был!       Каково было мое удивление, когда я заметил два знакомых лица в этой толпе. — Какие люди в Голливуде! Лев, сколько лет, сколько зим? — Друзья подошли ближе и растянули руки для теплых объятий. Это тепло патокой разливалось и внутри. Было настолько приятно встретить знакомые лица, понять, что ты не один в этом новом мире, что пальцы от удовольствия и счастья покалывает.       Друзья — это и вправду лучшее, что может предложить тебе жизнь. — С тобой мы на неделе созванивались, поэтому появлению твоей рыжей макушки здесь я не удивлен, но что ты, Ландыш, тут забыла? Ты же вроде, я слышал, в другой город собиралась? — Собиралась, да рассобиралась. Не взяли меня туда, денег требовали за место, ну я их и послала куда подальше. Я не настолько ужасный артист, которому нужно платить за место в крутом коллективе. Я и в одиночку смогу поднять любой коллектив из захолустья до высшего уровня, а с твоим присутствием — Лера воодушевленно похлопала меня по плечу. — мы сделаем это еще быстрее, а то от Лёхи пользы мало, — Ландыш посмеялась, получив удивленный взгляд друга. — А от тебя пользы прям столько! Вагоны загружать можно, — Лёха, как обычно, в долгу не остается. — Я командный дух поднимаю и помогаю новичкам, а ты что делаешь? Сплетни собираешь, — укоризненным взглядом Цветковой можно было бы сжигать. — Я обстановку разведываю, ищу, есть ли проблемы внутри коллектива! Сплетни иногда многое могут сказать. А поднятие духа бесполезная вещь, когда ты ничего не умеешь, — последнее предложение почему-то задело бедняжку Леру. — Ой, все. С тобой разговаривать невозможно! В каждой бочке затычка, «бу-бу-бу» да «бу-бу-бу», — Ландыш вспыхнула, как спичка. — Я защищаю свои права! Это ты перед Лёвой красуешься, самая умная, думаешь? — Ни перед кем я не красуюсь! — Щеки Леры вспыхнули багровым, и она с силой толкнула Лёшку в плечо. — Это ты тут клоуна строишь. Цирк давно уехал, а тебя специально забыл, потому что даже тигры в цирке от тебя устали!       Лёша хотел еще что-то сказать, но Лера, не дожидаясь его ответа, развернулась и пошла в противоположном от нас направлении. Я, понаблюдав за маленькой ссорой, понял одну вещь. — Она тебе нравится? — тихо спросил я глядящего вслед за Лерой разъяренного Лёшку. — Да, — не задумываясь отвечает друг, но после пары секунд, словно очнувшись ото сна, выдает совершенно другое. — В смысле, нет. Как я могу? Мы друг друга терпеть не можем. Она постоянно хочет меня задеть или унизить, с ней невозможно разговаривать! — Ага, да. Ну, все понятно с вами. Голубки, — я заулыбался.       В зале все затихли. В двери вошли две пожилые женщины, одну из которых я уже где-то видел, уж слишком знакомым было ее лицо и эта палка в ее руках. — Так, инвалиды, построились и за работу! — Вот так, без всяких «здравствуйте», «доброе утро», «познакомьтесь с новеньким».       Толпа выстроилась в несколько линий по всему залу, аккомпаниатор заиграла поклон, и артисты одновременно начали движения по залу. Растяжка, телодвижения у станка, комбинации на середине закончились, и наконец-то настало праздничное время — отдых во время вращений под нежную музыку. Преподаватель зорко следила за всеми и не сдерживалась, если кто-то ошибался. — Вы как вообще с такими руками академию закончить смогли? Ты что дыню несешь? Бездельник! — Женщина буквально подскочила к несчастному и грубо палкой сделала нужную форму рук. — Так-то! Будешь ходить так, пока не запомнишь как руки держать нужно! — Преподаватель обернулась и уцепилась за меня взглядом. Тут-то я и вспомнил, откуда знаю эту женщину с палкой-тростью. — Ты еще кто такой? Новенький что ли? Чертово управление опять мне ничего не сообщает! Даже про своих инвалидов самая последняя узнаю! — Милана Валерьевна, это судьба, — я встал в подготовительную стойку для вращения и ждал своей очереди, наблюдая за непониманием в глазах немолодой женщины. — Помните, вы подготавливали лет так девять назад в балетной школе детей к экзаменам. Так вот я один из них, уже закончил школу и вот академию. — Милана Валерьевна, бурча себе под нос что-то по типу «Как нынче дети быстро растут», удалилась на свое место, то ли делая вид, то ли вправду не помня меня.       После занятий Милана Валерьевна также призрачно исчезла, как и появилась. До остановки я пошел пешком вместе с Лерой и Лёшкой, которые усиленно игнорировали друг друга, но общие темы смогли их вновь объединить. Я пожаловался, что ездить туда-сюда на автобусе утомительно, но навевает детские воспоминания. Лёшка предложил пожить у него, а Лера посоветовала все-таки снять квартиру, ведь работа ответственная вещь, да родителям я наверняка мешаю. В любом случае, мне и вправду стоит задуматься о жилье в Талло, ибо на автобус я потрачу больше денег, чем получу в свою первую зарплату. Надо будет попросить помощи у Марка, он наверняка шарит.       Марк.       Точно.       Он ведь даже не позвонил сегодня, не спросил про поступление… Секундная грусть заставляет спустить улыбку и посмотреть по сторонам. На улице зашумел ветер, стало прохладно, кожа покрылась мурашками, а сердце забилось сильнее при одной мысли о пианисте. — Наверное, занят, — проносится успокаивающая мысль в голове. — Он ведь и не обязан мне звонить. Я не его девушка, чтобы он названивал каждую минуту, — мы дошли до остановки. Я сидел на старой, полуразваленной лавочке, Лера и Лешка, словно не замечая меня, вновь спорили, а через пару минут, попрощавшись, разошлись по разным сторонам. Я остался один на один с мыслями. — А может, что-то случилось? Вдруг этот придурок с родителями поссорился?       Автобуса все еще не было. В голову пришло очередное кажущееся абсурдным решение. — Позвонить? И что я ему скажу? Привет, почему ты не звонишь мне? Глупо… Эй, ты там, — обращаюсь я куда-то в переливающееся теплыми тонами небо. — Если ты есть, то подай знак, что мне делать!       Знак так и не пришел, зато пришло кое-что другое — автобус. Салон пустой, как и всегда. Я занял место у окна, вставил в уши наушники, как пришло сообщение. От Лешки. Он скинул какую-то картинку, надпись на которой гласила:       Делай, что должно, и будь, что будет.       Я высадился на конечной и, недолго думая, набрал Марка. — Алло? — раздался сонный и замученный голос. — Привет! Что, не рад меня слышать? Мог бы вообще-то позвонить и спросить, как все прошло! Я, конечно, звезда, но все же нуждаюсь во внимании! Меня, между прочим, сразу с порога взяли и потащили в танцевальный зал, а потом я встретил… — Я все говорил и говорил, делился своими впечатлениями, описывал в красках свой первый день и рассказал планы на будущее. — Короче говоря, ты просто обязан помочь мне с квартирой! — С той стороны было слышно лишь дыхание Марка. — Ты меня вообще слушаешь? — Да, расскажи что-нибудь еще. И да, я виноват, что не позвонил, дела были.        Даже через все километры, сотовые связи и телефон я понимаю, что он улыбается. Мои губы непроизвольно тянутся вверх, оголяя зубы. Стою тут, как дурак, улыбаюсь посреди улицы. А сердце под одеждой стучит, как сумасшедшее, кажется, поднеси телефон чуть ближе, и он услышит его бешеный ритм, оно бежит быстрее, чем лучший олимпийский чемпион. Все тело покалывает, а холодный ветер перестает лизать вечерними потоками мое тело.       Иду, рассказываю о всякой всячине, но домой не сворачиваю, иду прямиком к потрясающе красивому озеру с соснами вокруг. Я дошел, улегся поудобнее на лавочку, которая на мои телодвижения отзывалась музыкой дерева, а мы все говорим и говорим… Никто не хочет класть трубку, кто-то не хочет молчать, а кто-то не хочет обратно во тьму.       С Марком и правда хочется разговаривать, больше узнавать его, раскрывать, как хорошо упакованную редкость, слой за слоем снимать оболочки и залезть в самую душу, в которой, я уверен, тепло и все отделано в зеленых тонах, потому что такое приятное, щекочущее что-то внутри спокойствие-беспокойствие только рядом с чертовым пианистом. Кажется, появись он сейчас рядом, у меня сердце остановится от большого количества испытываемых чувств. Я, хоть и пытаясь это отрицать, оказывается, давно вложил свое хрупкое, горящее страстью сердце в его смуглые ладони: когда он играет, я хочу остановить время, чтобы просто сидеть и вечность наслаждаться не столько музыкой, сколько его расслабленностью и отдачей всего себя в то, что он делает; когда он говорит, хочется слушать только его, просить не останавливаться и засыпать с его голосом, хотя в моей голове он и так звучит постоянно на репите; когда он улыбается, ни одна звезда не светит так ярко, как эта улыбка, даже солнце кажется мутным фонарем рядом с ней; когда он касается меня, весь мир будто останавливается, кожа горит, а душа танцует.       Моя душа цвета молодой фиалки и она вся твоя.

***

— Построились, бездельники! — Будит кошек на соседней свалке своим криком Милана Валерьевна. — С сегодняшнего дня начинаем учить постановку «Сон в летнюю ночь». С вами будет работать Солнышко Александра Викентьевна, — в зал вплыла худая, высокая девушка с не самым добрым лицом, смерила всех холодным взглядом. Когда она остановила свой колкий взгляд на мне, внутри что-то перевернулось от страха, кровь в жилах застыла от вьюги в ее глазах.       Солнышко совсем не солнышко…       Девушка была азиатской внешности: бледная кожа, узкий разрез черных глаз, темные волосы, которые были собраны в две косы и доходили до лопаток. Ей больше двадцати пяти лет не дашь. — Удачной работы коллега. Если что вдруг, то мой телефон у вас есть, — Милана Валерьевна развернулась и направилась к выходу. — Главное помни, что я тебе говорила. — Обратилась преподаватель к Александре Викентьевне и скрылась за дверью танцевального зала. — Впервые вижу, чтобы преподаватель оставляла свой коллектив в такой момент, — прошептал я стоящему рядом Лёшке. — Тш! Молчок! — Подняла руку Александра, обращая тем самым на себя внимание. — Я уверена, все вы знаете сюжет этой популярной истории, если нет, то на перерыве возьмете либретто, я принесла специально для вас, почитаете. Давайте начнем с разминки и общей комбинации. Я вас все-таки не знаю, а основываться на чужих советах я не привыкла, — намекает на совет Миланы Валерьевны девушка и, немного помолчав, будто вспоминая что-то, продолжает. — Ну, и давайте уважать друг друга, хорошо? Вы дети не маленькие, поэтому соблюдайте правила приличия. Будете опаздывать на занятия — буду наказывать, будете разговаривать вне перерыва — буду наказывать, будете филонить… — Будете наказывать, мы поняли, — язык мой — враг мой. Я не сдержался, и это очень плохо, судя по выражению лица Солнышко и испуганному взгляду Лёхи.       Видно было как Солнышко разозлилась, в ее темных глазах будто бы сверкнул огонь, в котором она меня и сожжет заживо. На мое удивление, она быстро взяла себя в руки и вернула свой режущий холодный взгляд. — Нет, буду выгонять не только из этой постановки, но и из балета в целом, — девушка продолжала прожигать меня взглядом. — А таких умников, как ты, буду наказывать в двойном размере. Иди сюда. Ну все. Договорился. Говорила мама держать язык за зубами… Мысли в голове кружатся и каждая новая страшнее предыдущей. Один шаг к ней, — и хочется сделать десять назад. Кажется ,я сейчас потеряю сознание, потому что в глазах все пятнами черными покрывается, то ли от скачущего давления, то ли от этой темноты в ее глазах. — Стоишь так, — она поставила ноги в пятую позицию и подняла руки над головой, образуя третью позицию рук. — Пока мы не закончим разминку и комбинацию, которую ты к следующему занятию должен знать. Это я тебя еще жалею. — Солнышко подошла ближе, делая вид, что поправляет мои руки, и шепнула мне в лицо. — Я видела, как ты танцевал на отчетном в Академии, поэтому очень грустно, что ты не будешь участвовать. Я ведь понимаю, что пытка для тебя это не усталость рук и ног, твое наказание — не танцевать. Удачи, Лев Миллер.       Солнышко развернулась, попросила аккомпаниатора начать разминку и начала показывать новые движения для более хорошей разминки. Если терпеть разминку было более менее просто к ее концу, то, когда начали учить комбинации, мне стало обидно. Меня же словно нашкодившего котенка в мокрый тапок носом макают. Это унизительно. Человека, который и дышит-то только когда танцует, принуждать не танцевать, не учить что-то новое и интересное — это равносильно убийству этого человека. Солнышко словно знает, куда бить, словно знает меня, как свои пять пальцев и сейчас наверняка смеется, смотря на ту разрастающуюся обиду внутри меня. Я запоминаю каждое движение, прокручиваю в голове, размышляя, как можно сделать это же движение более изящно. Мои отекшие руки, которые уже не чувствуются, совсем меня не отвлекают от впитывания всего происходящего.       Когда объявили о перерыве, под предлогом нужды,я побежал в коридор на этаж ниже, где прокрутил всю комбинацию в голове еще раз и, гордо вскинув голову, прикрыл веки, и, вдохнув поглубже, начал движение. Начал я более плавно и медленно, чтобы тело и мышцы привыкли и запомнили все до мельчайших деталей, но быстро вошел в обычный для себя темп. В ушах звенит та мелодия, которую играла пожилая аккомпаниатор, и я будто снова расцветаю после долгой засухи. Я танцую, ускоряя темп, при этом не забывая делать все настолько изящно, что можно было бы подумать, что я парящий в небе лебедь или исполняющая предсмертный танец в последний день своей жизни прекрасная бабочка. За тридцать минут перерыва я натанцевался так, что подумал, что готов простоять до конца своей пытки и не сломаться, но при входе в зал Солнышко схватила меня за руку и повела к зеркалу. — Ты слишком здесь торопишься, понимаю, без музыки тяжеловато такое исполнять, но считать-то ты должен уметь. Давай вместе, во-о-от так, — делает плавное движение Александра, а я просто смотрю и пытаюсь осознать мысль о том, что она все видела. — Будешь филонить — буду наказывать, — напоминает Александра Викентьевна. — Еще раз хочешь постоять? — Лицо Солнышко озаряет первая улыбка, а я встаю в родную колею и повторяю за ней, внимательно следуя советам. Девушка двигалась словно пантера, даже самые простые движения она превращала в нечто грациозное, свойственное только семейству кошачьих. — Спасибо, — счастливо улыбнулся я в конце сегодняшней репетиции, когда все направились к раздевалкам. — Было бы за что, — Солнышко похлопала меня по плечу и, взяв в руки полотенце, начала вытирать блестящее от пота лицо. — Извините, а можно с вами на ты? — Сам в шоке от своей наглости, но Солнышко оказалась очень крутой девушкой, поэтому хотелось бы с ней подружиться. — Э, нет. Я тебя не просто на пару лет старше, а почти на десяток, мальчик мой. — Вам не двадцать пять?! — Ты ошибся ровно на десяток, — Солнышко улыбнулась и тоже скрылась в раздевалке.       Шок от того, что Александре тридцать с таким вполне себе внушительным хвостом, быстро прошел. Тело не чувствовало усталости, наоборот, оно было полно энергии. Думаю, если хорошо попросить, то можно получить ключ и задержаться в зале еще на час.       Солнышко хоть и нехотя, но отдала мне ключ, посоветовав напоследок попробовать станцевать в темноте, мол, чувство собственного тела обостряется, из-за чего я смогу прочувствовать себя еще глубже. Я решил, что такой эксперимент пойдет мне на пользу.       Когда искусственный свет отключился, весь зал залил приятный полумрак и лучи почти зашедшего солнца. Сегодня мы работали долгое время, поэтому закончили только к десяти вечера. Аккомпаниатор ушла, но это даже неплохо. Я достал свои проводные наушники, засунул плеер в карман серых трико и вслушался в ритм. — Раз, — вдох. — Два, — выдох. — Три, — вдох.       Хаотичные движения руками и медленные шаги плавно перешли в что-то целое, зависящее друг от друга. Плавные движения растекались по моему телу патокой, когда музыка была более медленной, когда же темп ускорялся я начинал двигаться резче. — Раз, — вдох. — Два, — вдох. — Три, — вдох.       Полная грудь кислорода опьяняла мозг, закрытые глаза видели лишь мелькающие звезды и цветочное поле, а мои руки словно кто-то держит в своих.       Вращение, еще, еще, еще… Кульминация!       Я, медленно остановившись, вновь набрал темп и выдавил из себя все то, что не вошло в кульминацию, я отдался без остатка этой мелодии, подарил свое тело, и сейчас не я танцую — танцует она. Она снова здесь, держит мои руки, ведет в танце и целует мокрое от слез лицо в завершение. Музыка настолько растрогала мою душу, что слезы сами льются из глаз, мурашки так и бегают по спине, ноги все еще тянутся в танец, а сердце стучит, стучит, стучит! Оно так стучит! Не хочется вставать с пола, уходить из зала, ехать домой… Я хочу остаться здесь, в прекрасном мире танца, слиться с этими зеркалами, которые отражают уже темное небо и свет ближайшего фонаря, и кружиться в танце, а она будет держать меня за руки.       Мой мозг начинает играть со мной злую шутку. Сквозь забитый нос я чувствую нежный аромат фиалок… Быть может, моей душе мало тела, чтобы полностью уместиться в сосуде, вот почему все вокруг начинают затапливать фиолетовые тона.       Моя душа и правда цвета молодых фиалок.

***

      Я уснул прямо в зале, но искавший ключ от одного из залов охранник разбудил меня, отругал и отправил домой. Время почти полночь, последний автобус до Лардо ушел полчаса назад, денег у меня нет, на телефоне двадцать процентов заряда, а я стою один на пустой улице в Талло.       Мем смешной, ситуация страшная.       Так как деньги у меня были только на автобус, — а это 25 рублей мелочью, — то на такси я точно не уеду. Пешком идти слишком долго, да и по лесу страшно в одиночку.       Я присел на остановку. Страшно. В городе почему-то стало пусто, холодно и тихо. Сильнее кутаясь в толстовку, я набираю Лёшку, который живёт в паре кварталов отсюда. Идут долгие гудки, и звонок сбрасывается. Звоню второй раз и слышу снова долгие гудки, но в этот раз трубку уже взяли. — Ты время видел, волосатый ты черт! В следующий раз в три ночи звони, не прогадаешь! Я устал как собака после этой азиатки, а теперь ты тут ночные приключения мне устраиваешь! Совести у тебя нет, серая ты сутулая собака! — тихий, но очень агрессивный поток слов вывалился на меня, что я от страха убрал телефон подальше. — Что у тебя случилось? — Я немножко так опоздал на последний автобус, может, пустишь меня переночевать? — Вот черт… Ох, друг, я бы очень хотел тебе помочь, но никак, понимаешь? Я тебе не говорил, но нас шестеро человек живут в однокомнатной квартире. Я тебя только на пороге на коврике положить смогу или в ванну. Чел, у меня две сестры, родители, а тут в связи с тяжелым материальным положением мы продали бабушкину комнату и забрали к нам. У нас все сложно настолько, что дома кислорода на всех не хватает. Извини, я правда не могу, — мы оба замолчали, каждый переваривал информацию. — Черт… Прости, я правда такой плохой друг, — казалось на том конце Лёша или скоро заплачет, или уже.       Сердце сжалось от грусти. Я ведь и правда не знал, что у него такие проблемы в семье, он никогда этого не показывал и всегда улыбался, шутил. — Лёш, я понимаю. Прости, что я не интересовался, а может и не замечал. Я тоже виноват. — Да ты-то что? Это я тоже должен был поделиться… А! — Что такое? — Я вот сейчас придумал, что тебе делать. Позвони Марку. Он ведь еще в городе? — Наверное. Он практику только через неделю закончить должен, — при упоминании Марка внутри что-то перевернулось, даже пальцы на ногах поджались. — Ну вот. Звони. Вы ведь друзья, — с насмешкой растягивает последнее слово Лёха. — Ой, все! Спи давай. И это… Ты там, если помощь нужна будет, обращайся, я всегда готов. — Обязательно. Спасибо, Лёв, — Лёша явно улыбнулся сейчас.       Мы оба положили трубки, но в отличие от Лёхи, который наверняка лег сразу спать, я набирал Марка, слушая новые гудки. — Да? — Я плохо слышал Марка, на фоне громко играла музыка. — Ты занят? — Смотря для чего, — как-то кокетливо это все прозвучало, у меня даже мурашки пошли. — Сможешь меня забрать? Я автобус пропустил, а на улице ночевать как-то неприкольно. Через пару секунд Марк уже серьезным тоном заявил: — Я сейчас приеду, скинь мне геолокацию. — Сейчас…- Я скинул локацию и отключил телефон, предварительно отправив маме смс, что буду поздно, ибо последние пять процентов долго бы не продержались.       Через пару десятков минут примчалась на бешеной скорости малышка, которую, я думал, занесет на ближайшем повороте. — Вот идиот! — подумал я и запрыгнул на переднее сиденье.       В салоне пахло странно, то ли кто-то выкурил три пачки дешевых сигарет, то ли кто-то выпил много шотов. Марк подпевал какой-то поп-группе и жевал петрушку. — Если нас менты поймают, то виноват будешь ты, — смеется Марк, впихивая в себя зелень.       Теперь до меня дошло. Музыка из телефона, маневры на дороге, блестящие зрачки, развязный язык, особая музыкальность и кокетливость, смешанный с запахом в салоне аромат древесных духов Марка, эта странная, не типичная для пианиста одежда: бордовая рубашка с закатанными рукавами, узкие сидящие словно вторая кожа скинни джинсы, черные дорогущие кроссовки из лимитированной коллекции и какие-то новомодные часы.       Марк явно только что из клуба и он пьян.       Я смачно матернулся. — Это что еще такое! Что тебе опять не нравится? — Ты! И то, в каком состоянии ты сел за руль! Идиот, а если нас не менты поймают, а столб на повороте! Ты вообще своей маленькой головой думаешь? — Да не ссы ты, нормально все будет. И вообще это я должен возмущаться, ты оторвал меня от прекрасной компании. — Вот и сидел бы в своей компании, а не ко мне мчался! Идиот! Останови, я выйду! — Марк, все это время сжимающий кожу на руле чуть ли не до ее разрыва, резко остановил машину посреди трассы и повернулся ко мне. — Иди! Вперед! Кто из нас еще идиот! — Марк, перепугав меня своим криком до боли в голове, откинулся на кресло и, прикрыв глаза, сделал «вдох-выдох». — Я и сам не знаю, зачем каждый раз мчусь к тебе, когда ты просишь… Я серьезно не знаю. — Смотрит на меня своими блестящими глазами, а у меня слюна во рту все быстрее образуется. — Я тут думал много об одном, а потом только о тебе, потом снова переключился, но мысли снова возвращались к тебе. Я ни черта не понимаю в этой жизни, но мне кажется, это потому что в моей жизни появился кто-то настоящий, кто-то, кому я готов отдать свою жизнь, думаю, я…       В голове набатом бьют три слова, сердце учащает свои биты, а пальцы уже сквозь ладонь прошли, иначе почему я не чувствую боли от впившихся в кожу ногтей? Сейчас он скажет, и все. Все закончится или только начнется? А что я должен буду ответить? Я тоже? Что мне делать, боже… — Думаю, я впервые обрел настоящего друга.       Мой мир рухнул, восстал и снова рухнул. На зубах скрипит звездная крошка, в горле астероиды друг на друга падают, губы застали в немом «люблю», а сердце остановилось. — Реально, спасибо, Лёв. Никогда не думал, что мы так сдружимся. Ты чего бледный такой? Испугался сильно? Ладно, сейчас медленно и аккуратно поеду, не хочу больше тебя пугать, а то еще заплачешь, — пихает меня в плечо пианист, делая песню громче.       Я окончательно замолкаю, наблюдая за сменой пейзажа за окном, и кусаю губы, чуть не сказавшие то, что в сердце цветет с самой первой нашей встречи в этом мире. Кажется, судьба сыграла со мной несмешную шутку.