Занавес!

       На следующий день думать о вчерашнем, корить себя за мысли, да и вообще за обиду на судьбу, которую я вчера до глубокой ночи выплакивал, тем самым очищаясь, не было времени. Начались усиленные занятия в театре, которые стартовали с семи часов утра, а заканчивались к глубокому вечеру, бывало и к ночи. Солнышко нас не жалела и сама не расслаблялась, также на следующий день после первого рабочего дня она распределила главные роли между нами. Прочитав либретто, историю и много разного материала о балете «Сон в летнюю ночь», я почему-то захотел станцевать роль Пака, поспешно исправляющего ошибки, совершенные этой ночью. Хоть где-то я разгребу заваренную кашу. Солнышко, с которой я уже готов был спорить, тоже предложила мне роль Пака и по секрету сказала, что Милана Валерьевна хотела видеть меня в роли Лизандра, но Александра Викентьевна решила, что я и Пак чем-то схожи.       Хоть Солнышко категорически была против обращения на «ты», мы очень с ней сдружились, она очень хороший и интересный человек; в перерывах рассказывает о том, как посещает приюты для животных по выходным, и обещает взять меня с собой, много говорит о популярных по всему миру артистах балета, повествует об их становлении и победах, вызывая тем самым у меня огромный стимул к работе над собой. Судя по рассказам Солнышко и просмотренными мною интервью, никто еще так просто не стал премьером или примой. Все жертвовали, все терпели, все бросали и тут же возвращались, потому что эти артисты без своего театра словно остаются без дома. Они ведь все свои лучшие, вспоминаемые с теплотой годы отдали искусству, появляясь в своих квартирах разве что поспать и посмотреть телевизор, находясь в отпуске. Одна прима, которая после ухода на пенсию вернулась в театр работать в гардероб, сказала: — Все мы знаем, что театр начинается с вешалки. Сначала ты приходишь в театр, сдаешь одежду в гардероб и уходишь. Потом ты снова возвращаешься, проходишь дальше, любуешься гобеленами, читаешь вывески, рассматриваешь плакаты и снова уходишь. В третий раз ты сдаешь вместе с одеждой свое сердце этому месту искусства, в воздухе которого даже искрит волшебством, и остаешься здесь навсегда. Ты можешь быть в любом месте нашей огромной планеты, но душой ты там, в гардеробе, в стенах, в вывесках, в надписях и плакатах. Ты носишь театр в своей душе, а он нежно и трепетно хранит твое сердце. Думаю поэтому все после окончания работы в танцевальном составе, все равно стремятся обратно. Театр — наш дом, наше сердце. Нам тяжело его покидать.       Но думать и размышлять о таких вещах мне еще рано, пока что я свое не отработал.       Спросите, какие роли достались моим друзьям? Я отвечу. Лёшка и Лера сыграют поссорившуюся супружескую пару — Оберона и Титанию. Было ожидаемо, что Титанией будет именно Ландыш, но вот роль Лёши меня приятно удивила. Я очень рад за друга, которого во времена нашей учебы в Академии ставили во второстепенные роли, как и Аркашу. Видимо не один я прокачиваю свои навыки и работаю над собой. Вот только получится ли у них с Лерой связать себя и прочувствовать друг друга, как артистов работающих вместе… Надеюсь, у них все сложится хорошо, а сейчас пора работать.       Основные роли учат отдельно от кордебалета, поэтому мы сидим и разминаемся в зале вместе с теми, кто в случае чего сможет нас заменить. Учить свои партии намного проще и быстрее, чем целые комбинации с партнером или командой, поэтому пока отдыхают одни, учат другие и так по кругу, после совместный прогон изученного, а после двух дней репетиций у «основниках» будет работа с кордебалетом, а основные персонажи будут повторять изученное дома, прокручивать и медленно усваивать информацию. Получается работаем мы два через два меняясь с кордебалетом. Пока что ставим первое действие из имеющихся двух. Этот месяц обещает быть работящим, а следующий, когда будет премьера балета, обещает быть особенно волшебным и волнующим.

***

      Прихожу домой я всегда поздно, специально занимаюсь до последнего момента, кое-как успевая на автобус. Вот и сегодня я пришел почти в полночь, но свет в окне, который всегда был потушен по моему приходу, в этот раз горел. Неприятное чувство закралось под футболку и прокатилось по всему организму. Случится что-то плохое.       Скидываю кеды на крыльце и дергаю ручку двери на себя. Свет тусклой лампы заливает комнату, как и сигаретный дым. Отец сидит на кухне, на столе стоит кружка с чаем и пепельница. Он сидит чуть ссутулившись, докуривает одну, запивает чаем и тянется за другой. Только сейчас я заметил сидящую напротив него на лавке мать, которая нервно теребила тонкий платок в руках и глаз с пола не поднимала. Отец не пьян, следов семейной драки не видно, что же случилось… — А вы чего не спите? — Несмело спрашиваю, продолжая стоять на пороге. — Тебя ждем, — говорит отец, продолжая гипнотизировать стол. — Мы ведь семья, мы должны знать друг друга не только в лицо, но и увлечения друг друга. А тут оказалось, что мы совсем не семья, — отец затянулся и поднял на меня взгляд голубых глаз. — Чего стоишь, как не родной? Иди. Присядь с нами. Поговорим наконец-то. Как семья, — делает акцент на последнем слове отец, а у меня коленки поджимаются. Сажусь между родителями, занимаясь последний свободный стул, поглядываю на вот-вот разрыдающуюся мать. — Вот скажи мне, мой единственный сын. Я тебе кто? — Отец, — без запинки отвечаю. — Хоть это ты не забыл. Я вот хоть раз на тебя руку подымал? Хоть раз отчитывал так, из-за чего меня можно было начать бояться? — Никогда. — И это помнишь, — снова затягивается. — Тогда по какой причине все кроме меня резко забыли о доверии в семье? — Я непонимающе смотрю на мать, потом на отца. — Почему о том, что мой сын столько лет занимается балетом, я узнаю не от своей семьи, а от левых людей! — Срывается на крик отец, мама начинает тихо ронять слезы, а меня словно ведром воды окатили. Стыдно. Так стыдно. Сердце щемит, на душе скребут кошки, мозг пытается придумать оправдание, но все они летят к черту. Здесь не оправдания нужны. Красным мигает лишь одно слово уместное в этой ситуации. — Прости, — отец молчит. — Прости, отец. Я был неправ. Я так не хотел, мне так стыдно. Я… — поднимаю взгляд на отца, хочу продолжить, но не знаю, что сказать. Все нужные слова резко пропали из словарного запаса. Все что мне остается сейчас молчать. Так стыдно и больно внутри от всей этой лжи, которая была и правда бессмысленной. — Я ведь так много пропустил… Я не пропустил твои первые шаги по этому дому, но пропустил первые шаги в этот большой мир. Разве я заслужил такого обращения? Разве я бы не понял? — Отец смотрит на меня, выворачивает еще больше разворошенную стыдом мою душу и с обидой в глазах переводит взгляд на только переставшую плакать мать. — Или это ты заставила его молчать? В твоих глазах я совсем не изменился? Ты до сих пор считаешь меня ужасным? — Мама молчит, рассматривает потрескавшуюся местами краску на полу и оставляет платок в покое. — Разве я заслужил такого? Тишина повисла в маленькой кухне с одной только тусклой лампочкой. За столом сидели три разворошенные железными раскаленными спицами души и молча поедали свою обиду.       Отец докурил пачку и, взяв куртку, вышел из дома. Я хотел пойти за ним, но мама первой выскочила за дверь и попросила меня не волноваться и пойти спать, не дожидаясь их. Мама вышла во двор и села рядом с отцом на лавочку возле бани. Они разговаривали, держались за руки, и мама, поцеловав отца в макушку, легла на его плечо и продолжила говорить. Я понял, что все налаживается, поэтому задвинул занавеску у окна и вернулся в свою комнату, где уснуть у меня не получилось.       Я только улегся поудобнее, как пришло оповещение. Любопытство взяло свое, и вот я снимаю блокировку. М: Спишь? Неожиданно. Очень. Сразу вспомнился уже позавчерашний вечер. Под грудиной что-то закололо, в горле встал комок, а по крови потекла такая знакомая детская обида. Л: Нет, блин, с закрытыми глазами лежу. Чего тебе надо, гонщик? М: Опять ты злишься… Я поболтать хотел, кое-что обсудить. Можно я позвоню? Л: Читать как:«Я недавно пришел в себя после того, как нахрюкался в клубе» М: Я же уже извинился. Или я что-то тебе наговорил?       Наговорил — не договорил.       Хотя, с его стороны он сказал все правильно. Мы просто друзья, да и тем более мы оба парни. Всё мое «сплетение чувств» было обречено на провал с самого начала. Но разве может быть так, что меня одного ломает в его присутствии, что сердце бешено стучит, в животе такое чувство приятное расползается с каждым вдохом его древесных духов, в венах лава вместо крови течет, а губы щекочет из ниоткуда взявшийся ветер. Сам же говорил, что интересно, что комфортно, что готов на все. И после всех этих громких слов, он говорит — мой друг. М: Игнорируешь или уснул? Л: Думаю. Звони.       Молчим. Никаких «да», «алло», «привет». Кусаю губы, пью собственную кровь, слушая чужое-родное дыханье в трубке. — Чего молчишь? Обиделся что ли?       Говорит он, а больно почему-то мне. На меня сейчас словно огромный камень опустили, и я вот-вот под ним растекусь лужицей. Тяжело, как же тяжело! Говорит спокойно и живет также, а я собираю куски себя, пытаясь под этой тяжестью не лопнуть и проглотить все происходящее, только весь этот комок не глотается, а комом в пищеводе стоит и давит, давит, давит! Кажется, стены у комнаты начинают сдвигаться, будто и она решила меня задавить своими пожелтевшими обоями на стенах. — Ты хотел говорить, вот и говори, — сам в шоке от своего спокойного тона. — Ну, я так не могу. У тебя что-то случилось? — А какая тебе разница? Ты мне кто? Ты из себя Батюшку не строй, я тебе исповедоваться не собираюсь! — Как хорошо, что родители не вернулись еще, и я могу спокойно прикрикнуть. — Я из себя никого не строю, я — твой друг, но если тебе так будет легче, то я могу войти в двери православия, и ты исповедуешься в кабинке, — Марк лежит поди и улыбается, ему весело, а я вот взвыть готов от обиды и тяжести в груди, у меня будто не сердце внутри, а кусок иридия! — Вот видишь, мы всего лишь друзья. — А кем мы можем быть еще? Молчание. Кусаю себя за уже распухшую губу, дабы сохранить хладнокровие. — А, я понял. Ты обиделся, что я вчера не сказал, что мы лучшие друзья. Так? — Да, пианисты умные, но ты исключение. Громко вздыхаю, собственноручно тушу свечу надежды, обжигая пальцы об огонь, и натянув улыбочку отвечаю. — Да, а знаешь, как мне из-за этого было обидно? — Фух, ты меня напугал, я уж думал, и правда вчера что-то не то сказал. Тогда все снова хорошо? Мы снова друзья? — Ты не сказал лучшие! Но да. — Ахаха, ладно. — Давай уже рассказывай быстрее, глаза слипаются, — от предшествующих слез они слипаются, придурок. — Помнишь, ты обязал меня помочь тебе с квартирой в Талло? Так вот я нашел парочку, они обе дешевые в принципе, но одна однушка рядом как раз-таки с Большим Театром, ты же там работаешь уже, да? — Угу. — Вот. А вторая — двушка чуть дальше, но тоже можно сказать, что в центре обитает, рядом с районом, где я живу, в общем. Предлагаю завтра съездить посмотреть, ну или когда там тебе удобно. Просто я сам эти помещения в глаза не видел, мало ли что там. Нас, кстати, до 12 ждут в обоих квартирах. — У меня завтра и послезавтра — выходные, так что жду малышку у своего крыльца в десять. — Так точно, командир! Спокой…       Я скинул трубку.       Квартира в центре мне очень нужна сейчас, так как по 50 рублей за день поездок каждый месяц крупновато как-то. Я не знаю, как буду смотреть в глаза Марку, как буду с ним говорить… Мне становится стыдно за свои мысли и чувства к нему. Он прав, мы — друзья, это я все напридумывал, заставил мозг поверить в свои мечты и сейчас строю из себя черт пойми кого, обижаюсь на, по сути, ни в чем не виновного Марка, который все равно пытается помочь мне, когда я веду себя как свинья. Если кто-то из нас и придурок, то это я.

***

Следующий день

      Когда вернулись родители, я уже не застал. После разговора навалила усталость, я быстро заснул и так же быстро проснулся из-за кошмара. Посмотрев на часы и поняв, что время уже пол десятого, и скоро приедет Марк, я побежал на кухню умываться и заваривать овсянку из пакетика. На кухне сидели родители, наблюдая за моими быстрыми махинациями. — На работу опаздываешь? — спрашивает почему-то не одетый в форму отец, которому я в темпе рассказываю планы на день. — Квартира — это хорошо, — почесывает подбородок с щетиной отец. — А ты чего не на работе? — Отгул взял. — А мама где? — Пошла камеру искать с твоим отчетником. — Ты больше не обижаешься, пап? — Засунув тарелку в микроволновку, я присел рядом с отцом. — Нет, теперь я горжусь. Мама рассказала многое и про этих гадов, — имея в виду «Бардо», проговорил отец. — Но ты не раскисай, еще покажешь им кузькину мать! Ты же все-таки мой сын, — Папа улыбнулся, похлопал меня по плечу и, накинув фуражку, вышел из дома.       Ну с одной проблемой я разобрался, осталось сегодня с квартирой разделаться, и я свободен как птица в небесах. Почти. Есть еще одна проблема, но ее решать придется самостоятельно и слишком долго. Было бы проще ее решить, если бы кое-кто ограничил наши отношения или наоборот сблизил, ибо сейчас мы стоим на тонкой нити и держим равновесие пытаясь не упасть в одну из сторон.        Только микроволновка пробила окончание разогрева, как со двора раздался звук подъезжающей к дому машины. Марк уже приехал, и он разворачивается, чтобы после выехать, а я еще не одетый и голодный! Я ринулся в комнату, натянул хлопковую футболку, спортивные шорты и тапочки от известной компании, только купленные на рынке и по дешевке. Вся одежда в черном цвете — да, да, я умею одеваться в жару. Лето вошло в свои права и начинает делать из меня вампира (в плане того, что сильно обжигает кожу). Запихав в карман тюбик с солнцезащитным кремом и телефон, надев на голову кепку, я вытащил кашку из микроволновки и, вытащив ложку, пошел вместе с ней к малышке феррари. Хорошо, что родители не видят, как я бегу с тарелкой каши через двор и сажусь в дорогую машину. Смешно.       Я плюхнулся на переднее сиденье и сразу столкнулся с оглушительно громким смехом пианиста. Я думал, что даже заговорить с ним не смогу, но внутри все держится спокойно, как и в голове. — Заводи свою калымагу и трогайся, иначе мой завтрак полетит в твое лицо, а ложка встанет вместо того ребра, которое я тебе сломаю. — Ух, какой ты злой с утра. Хорошо, что ты не напрашивался жить у меня, я бы… Я бы… — Марк даже предложение закончить не может, его снова разрывает от смеха, я тоже хихикнул пару раз и начал есть уже остывающую овсянку с бананом. Пережить поездку оказалось проще, чем я представлял. — Куда сначала поедем? — спрашивает Марк, плавно поворачивая. — Туда, куда ближе, — я уже покушал и сейчас использую зеркало в машине по назначению — мажусь кремом от солнца. — Тогда в мой район, — Марк посмотрел на мои телодвижения и начал снова говорить. — А я-то думаю, почему ты все время такой бледный. Уже хотел тебе подсунуть направление на обследование крови, мало ли, гемоглобин низкий, — Марк даже еще немного скинул скорость, когда понял, что я наношу крем. С его стороны это выглядит очень мило. Он похож на того парня из мелодрам, которого почему-то главные героини не выбирают, обвиняя в излишней заботе. — Тебе не нравится бледная кожа? — Язык свой прикусывать уже поздно. Сижу делаю вид, что вид в зеркале намного интересней. Какой стыд. — Не задумывался. Главное ведь душа, а цвет кожи и вообще внешность так, дополнение. Ты, кстати, знал, что выражение «глаза — зеркало души» на самом деле истинно. Вот, например, твои глаза — как живые фиалки, значит, твоя душа такого же цвета. — Ну, тогда понятно, почему ты любишь древесные духи*, которых сегодня ты вылил явно на пару флаконов больше, чем нужно, — Марк молча открыл окна, а я сделал музыку погромче. Началась хорошо известная мне песня: Earth, Wind & Fire — September — Дэнсин ин сэптэмбер, — не подпевать этой прекрасной старой песне невозможно, и не я один так думаю. Марк присоединился. Он стучит пальцами по рулю и тихо напевает, я уже вошел в раж, и пою во весь голос, не стесняясь проезжающих мимо машин, которые иногда весело бибикают в ответ. Танцую, двигаясь всем телом, и чувствую, как же все-таки хорошо жить на свете. Улыбка сама расползается на лице, когда Марк тоже начинает танцевать одной свободной рукой и немного плечами. Я начинаю смеяться, смотря на его попытки двигаться.       Делаю громкость на максимум, мы несемся по дороге, поем старые песни одну за другой, танцуем непонятные танцы, и я уверен, что весело не мне одному. Улыбка не сползает с счастливого лица, и мое настроение взлетает до небес, и даже эфир новостей по радио не омрачает его. Я делаю радио тише. — Мы почти приехали, — Марк заворачивает во двор и паркуется. — Прошу на выход.       Двухкомнатная квартира хоть и была двухкомнатной, но пустоватой и грязной. Теперь понятно почему, цена такая маленькая для двушки. Вонь в доме стояла не то, чтобы сильная, но ощутимая. По запаху можно было сказать, что тут жила бабушка кошатница, которая тут же вместе с кошками и умерла. Хорошо и чисто выглядела лишь ванная комната и кухня. Тараканов я не заметил. — Как тебе? — Не так уж и плохо. Немного отмыть ее, проветрить, и жить можно. — Поедем смотреть другую? — Конечно. Вдруг там хоромы царские, — мы посмеялись и пошли вниз.       Мы быстро доехали до нужного дома, во дворе которого даже пахло побогаче, чем в прошлом. Мы вышли из машины, но не успели зайти в подъезд, как Марка окликнули. К нам шел парень, рядом с которым шел мальчик младше первого на пару лет, они оба одеты в шорты и футболки. Почему-то мне кажется… Ай, ну вас. Когда кажется, креститься надо. — Привет. Как практика? Я свою уже сдал, а ты-то чего тянешь? — Не хочу уезжать обратно. На практике можно поленится, — парни посмеялись. — Хитрец, — сказал парень и оглядел меня, стоящего рядом с Марком и сложившего руки в карманы, с ног до головы. — А я смотрю, ты тоже партнером обзавелся. Хороший у тебя вкус.       Ой, как стыдно. Я мгновенно заливаюсь краской, Марк улыбается и начинает объяснять, что мы не пара, а я понимаю, что чутье меня не подводит. Мне не показалось. Значит, они и правда пара и, как будто в подтверждение моих слов, мальчик берет руку парня в свою и прижимается к нему. Они спокойно живут, плюя на все принципы и осуждения людей, и сильно любят друг друга, это заметно по их нежным взглядам. Им даже слова любви говорить не нужно, они просто смотрят, вкладывая все чувства во взгляд, воскресают и умирают одновременно, крепко связывают свои сердца.       Парни еще немного поговорили и попрощались. Мы осмотрели квартиру, которую я сразу согласился арендовать, потому что квартира была в прекрасном состоянии и без всяких запахов. Мы оплатили первый квартал проживания и поехали обратно. Марк пару раз пытался завести разговор, но я все плавал в облаках, вспоминая взаимоотношения повстречавшейся нам парочки. Они таки живые и настоящие друг с другом, ничего не скрывают и действительно счастливы. Никакая зависть не чернит мою душу, я желаю им только счастья и впервые прошу того, кто в небесах живет, даровать мне такого же счастья. До дома мы доехали молча, но просто уйти Марк мне не дал. — Я не понимаю, что с тобой происходит. Ты то обижаешься, то веселишься, то опять обижаешься… Что тебя мучает? Я уже говорил «глаза — зеркало души», а в твоих глазах я вижу несвойственный для тебя и пугающий меня штиль. — Со мной все в порядке, хватит из себя психолога строить. Я просто задумался, а ты уже понапридумывал себе фигню всякую. — Ну вот, опять ты начинаешь закипать. Я хочу вернуть тебе огонек в глазах, а ты не принимаешь мою помощь. Тебя будто девушка бросила. А…— Марк поворачивается в мою сторону и рассматривает мою недоумевающую физиономию. — Скажи мне честно. Ты идиот? — Я кручу пальцем у виска и выхожу из машины. — Я все равно не отстану! — Кричит из машины Марк. — Я за тобой заеду вечером, кое-куда съездим, хочу кое-что показать! — Договаривает и скрывается за пылью пианист. — Ты заноза в моей пятке! — Выкрикиваю вслед, но он меня уже не слышит.       Просидев пол дня злой и как на иголках, я уснул, так как даже порепетировать не смог из-за снизившего настроения, даже услышав скрежет шин, я не встал с кровати. — Господи, за что мне эта головная боль, — подумал я, когда папа вошел в комнату. — Маркуша приехал, иди давай, он ждет стоит, сказал, что вы погулять собрались, — я посмотрел на папу испепеляющим колким взглядом. — Человек в такую даль ехал, бензин жег, а ты что делаешь? Совести у тебя нет, Лев Александрович, — отец вышел, а моя только утихомирившаяся агрессия вновь начинает просыпаться. — Это у него совести нет! Дергает меня постоянно, звонит, пишет и говорит, что мы друзья! Бесит! Вот у кого совести нет! — Мысленно возмущаюсь, пихаю подушку и резко встаю с кровати. Я как приехал, так и не переодевался, поэтому все также в черном одеянии, как подручный Смерти, иду к феррари и со злости громко хлопаю дверью. Но на мое удивление Марк ничего не сказал, молча завел двигатель и тронулся. — Хочешь меня убить и в лесу закопать? — Просто так спросить пункт назначения моя накопившаяся желчь не смогла. — Лес в другой стороне, — Марк похихикал и опять замолчал. На мое удивление, мы приехали в Академию. — И зачем ты меня сюда привез? Ностальгию пробудить хочешь? — Хватит желчью плескать, пошли, — Марк схватил с заднего сиденья папку с какими-то бумагами и вышел, я следом.       Мы взяли ключ у охранника, который был совсем не против, поднялись в танцевальный зал, где сделали качественный ремонт наконец-то, и встали внутри. Марк прошел к фортепиано, раскрыл папку, расставил ноты и, вздохнув полной грудью, начал играть. В окно светит закатное солнце, я стою у двери, Марк играет первые ноты. У меня словно дежавю, Марк играет, нежно касаясь своими тонкими пальцами старых скрипящих клавиш, хмурит брови, дышит в такт и успокаивает мою бурю внутри. Я спускаюсь по стенке вниз и сижу, вслушиваясь в новые для меня мотивы. Я никогда прежде не слышал чего-то красивого настолько, что перед глазами начинают мелькать и смешиваться между собой цвета радуги. Мой организм будто отвечает этой мелодии: сердце начинает стучать в такт, вены пульсируют в висках. Марк, как умелый крысолов, ведет меня в неизвестность одной лишь музыкой.       Страшно вдохнуть. Вдруг мне все это кажется, вдруг, я сплю, и моя больная пианистом фантазия подсовывает мне то, что видеть я готов каждую секунду и прокручивать на репите до самой смерти. Марк двигается вслед за руками, проходит от нижней клавиши к верхней, катает мою душу, как мягкое тесто скалкой, сбрызгивая попутно водой. А нет, не водой, а моими же слезами. Душа мечется внутри, проходит мурашками от головы до ног и обратно, а, не найдя выхода, выливается слезами. Сам не замечаю, как оставив обувь на пороге, несусь в танец, не зная даже следующего шага мелодии, я просто двигаюсь, музыка будто сама под меня подстраивается, она будто создана для меня самым искусным мастером на планете и подкидывает дров в костер моей души. Я, кажется, снова чувствую её. Она пришла и держит сейчас меня за ладони, сцеловывая каждую слезинку.       Солнце село, он играет, я не могу перестать двигаться, внутри беснуются чувства, но под конец накатывает спокойствие, схожее по мягкости с ромашковым полем. — Эй, ты там, наверху! Если ты есть, то, прошу, пусть этот вечер не кончается до тех пор, пока мои уши не перестанут слышать, а тело двигаться! — Мысленно молю, но, видимо, я не любимчик Высшего.       Музыка затихает, ноги замедляют темп, и вот наступает она — тишина. Я мягко падаю на пол по середине зала, Марк сидит на стуле, наверняка не хочет нарушать это спокойствие внутри. Я молча поднялся, обулся и спустился вниз к феррари. На улице холодно без куртки, я выдыхаю еле заметное облачко пара, пытаясь успокоить редкие слезы. Через несколько минут вышел Марк. — Ты снова плачешь, — шепчет за моей спиной, пока я глотаю нескончаемые слезы, слушая в своей голове ту превосходную мелодию. — Знаешь, если ты плачешь каждый раз, когда я прикасаюсь к клавишам, то я готов бросить рояль. — Нет! Ни в коем случае! — Поворачиваюсь к нему, вытирая слезы. — Твоя игра, она… Она словно Солнце для меня, если ее не будет, я замерзну насмерть. — Ты такой чувствительный к музыке. — Таким родился, — я улыбнулся, вытер последние слезы. — А что это была за музыка? — Я сам ее написал. Название пока еще не придумал, но, наверное, я должен назвать ее твоим именем, ведь именно ты помог мне ее написать. — Хочешь сказать… — Ты стал моей Музой. Ты так красиво танцуешь, что тут волей-неволей руки тянутся к синтезатору.       Вот он. Тот момент, который пинает не только меня, но и пианиста в пропасть. Мы оступились, сошли с нити. До меня доходит, что во время всего написания шедевра, он думал обо мне. Я помогал своей любовью к искусству ему.       После такого ты не сможешь мне сказать, что мы просто друзья. Ты тоже влюблен в меня, но не осознаешь этого. Совсем. Но я покажу тебе, покажу, что мы одинаковы в своей влюбленности, что вдохновляемся мы друг другом неспроста, что судьба свела нас вместе дважды, сведет и трижды, потому что суждено. Потому что так правильно.       Я обвиваю его шею холодными руками и делюсь своими чувствами с ним, заставляя опробовать свои слезы и влюбленность на вкус.