Занавес!

      То, что произошло, — не совсем и поцелуй, я бы назвал это соприкосновение губ или даже частичек. Никаких действий губами, никаких языков тем более. Я совсем не знал, что делать, да и целуюсь-то второй раз в жизни. Я думал, будет как в фильмах, будет вкусно, страстно и с отдачей, но в реальности все намного серее: ни вкуса, ни ответа не последовало.       Марк надавил на мои плечи. Я глаза от пола оторвать не могу.       Стыдно.       Вся смелость, все те слова, которые я хочу сказать, — все испарилось. Сейчас будто и мира нет, мы словно в прострации, где нет ничего, и время не идет, мучая меня ожиданием вынесения приговора. Я как заключенный, приговор которого очевиден всем, но не ему. Он цепляется за последнюю нить, верит так отчаянно, до последнего надеется, что выйдет в эти двери и вернется домой, а не в сырую холодную камеру. Я тоже надеюсь, что вернусь живым после терзаний собственной совести. В груди щемит сердце, ноги еле стоят, — кажется, ветерок подует и они сломаются пополам, ставя меня на колени перед жертвой своих необдуманных действий, — хотя пару секунд назад казалось, что я был в здравом уме.       Больно.       Марк смотрит. Я чувствую, как его взгляд терзает мои волосы, я вижу, как его руки сжимаются и разжимаются, но не от злости, а скорее от растерянности, я слышу, как глубоко он старается дышать, пытаясь успокоить хотя бы себя. Марк молчит. Молчит и все не уходит. Уйди же наконец, и я смогу развалиться по кускам, ведь та нить, за которую я держусь, обвивает твое запястье. Сделай хотя бы шаг, и я упаду на колени, корчась от боли внутри. Как же больно стоять и держать разваливающегося себя. Давай, уходи как можно дальше, оставь меня без света, ведь во тьме и умирать, наверное, не страшно…       Страшно!       Мне страшно. Очень. До трясущихся конечностей страшно, до боли в животе страшно, до слез страшно. Молчание делает только хуже. Губа уже дрожит, слезы стоят комом в горле, нервы все словно струна натянуты: не суйся — убьет. А он бесстрашно обнимает этот трясущийся комочек нервов, гладит по голове и шепчет такое родное: «Поехали домой».       В салоне тепло, а в душе вьюга воет, забыть не дает, каждую секунду напоминает о глупости, подкидывает ужасные мысли и мечты о побеге из страны, мучает лучшими орудиями: стыдом, болью и страхом; держит в колючих объятиях и все ждет контрольного выстрела в мою пустую голову. Мы остановились в паре метров от моего дома. — Поговорим? — Вот и дуло ко лбу уже приставлено. Прикрываю глаза и пытаюсь отлепить обезвоженный язык от неба. — А надо? — Почему нельзя молча меня отвезти домой, где я зароюсь в одеяло и похороню частицу тебя в себе? Почему ты просто не можешь уехать далеко от меня? Почему я не могу проснуться в свои четыре и не знать тебя? — Надо. Понимаешь, я отношусь к тебе как к хорошему другу и не спорю, что люблю тебя, но как лучшего друга, с которым мне действительно интересно и комфортно. Я уверен, что ты чувствуешь тоже самое, но путаешь это с любовью. Поэтому давай… — А может это ты путаешь? Почему это я должен быть неправ? Признай, что это ты ошибаешься в себе или в своем понятии дружбы! — Он и правда не видит, сам себя не понимает и меня не хочет слышать, поэтому и переходит на крик. — Если тут кто-то и ошибается, то это ты! Я нормальный! У меня впереди большая карьера и семья, которую я создам с красивой девушкой, и будет у меня наследник, которого я назову в честь тебя! Потому что ты мой первый лучший друг, первый, кто не затыкал меня, не принуждал быть модным и не вынуждал делать то, что я ненавижу! Я ненавидел рояль, но из-за тебя полюбил! Из-за тебя написал первую мелодию, и из-за тебя я боюсь остаться один! Ты виноват в моем страхе! А сейчас ты заставляешь меня умирать от жалости к тебе! — А ты виноват в моих чувствах! — Ты и правда запутался, ты ошибаешься, ты все перепутал, понял не так! Я просто… просто хотел настоящего друга, — Марк, держа две ладони на руле, опускает лоб на них. — Я тебя не понимаю! Ты то говоришь, что я твоя Муза, что музыку написал, то обвиняешь меня во всем! — Внезапная мысль пролетела в мозг. — А может, ты и сам прекрасно понимаешь мои чувства, но специально отрицаешь, потому что мы оба парни? Потому что мужчина не может любить мужчину? — Марк красноречиво молчит. Голову от руля не поднимает. — Ах, ну если так, то я вот что тебе скажу. Будь ты девушкой, горбуном или стариком, то я бы все равно тебя полюбил! Потому что дело совсем не во внешности, в поле или возрасте, дело в душе! Помнишь, ты говорил «глаза — зеркало души»? Так вот в твоих глазах я вижу тоже, что в своих. Мне больно от того, что ты слеп и не позволяешь открыть тебе глаза! — Горло уже саднит от крика. Я глубоко вдыхаю и выхожу из машины, хлопая дверью, но тут же возвращаюсь, открываю дверь. — Разберись сначала в себе, а потом ищи виноватых! — Еще более сильный хлопок двери будит птиц, и вот я уже весь в слезах и соплях сижу на пороге бани, по пути ударив ни в чем не повинный камень и старый тополь.       Гнев. Стыд. Страх. Боль. Гнев. Стыд. Страх. Боль. Боль. Боль…       Слезы кончились. Кровь, видимо, тоже — иначе почему я не слышу её стук в своих ушах? От меня остались только нервы, которые как оголенные провода в воде — бьют всех без разбора. Внутри ноет сокровище, снаружи выставлена защита, но разве может напряжение спасти от мыслей? Нет. Ничто не может. Вот они летают в голове, как облака по небу, медленно, тягуче, чтобы наверняка в цель попасть, хуже сделать. В голове крутится монолог Марка. Он хотел друга и он имел полное право, веря его словам. — Значит, и курил ты ради «моды», — улыбаюсь звездному небу и тихо высказываю ему все-все. — И на рояле ты не хотел играть, а, видимо, мать заставила. Почему так? Эй, ты там, наверху? Отвечай! Почему никто не получает желаемого? Почему он не получил желаемого? Если бы я знал… Если бы я только знал! Я бы остался твоим врагом-другом навеки.       Сидишь, говоришь и говоришь в пустоту, вспоминаешь, хотя в голове должно набатом бить: «Забывай, забывай, забывай!» Но я-то знаю, что память моя ничего забывать не умеет. И я, сам себя полосуя, раскрывая шире шрамы, запихивая в раны соль, разливаясь повсюду, сижу и вспоминаю. Мой мозг устало туп, ничего другого предложить не может, остается только выпрашивать у того, кто живет там, наверху, возможность его забыть.       Боль, которая, казалось, притупилась, вновь вернулась с новой дозой слез. Не хочу снова плакать, не хочу вспоминать, не хочу его видеть, не хочу все это, не хочу, не хочу! Бегу далеко, словно бешеный пес, по прямой, не видя дороги, не смотря по сторонам, бегу раздирая в кровь легкие, бегу пока могу бежать, остановлюсь — умру, остановлюсь — опять вспомню, остановлюсь — заплачу. Падаю на ромашки, сажусь на колени и не сдерживаю крик, который уже давит горло, бужу бедных зверей, делюсь своими чувствами с природой, собираю цветы с травой и землей, сжимая руки, орошаю почву слезами и кричу… — Хватит меня мучить, пожалуйста! Мне больно! Здесь, слева словно копье воткнули! За что ты так со мной! Почему за свою влюбленность я должен так страдать!       Не слышит… Он меня не слышит, никого нет, никаких небес, ни кого-то там… Был бы, он бы облегчил мою боль, он бы так жестоко не мучил свое дитя. — Почему, почему, почему! — Бью ни в чем не повинную землю, словно пытаюсь достучаться до кого-то, но даже Дьявол меня игнорирует. Больно внутри, саднит горло, руки все исцарапаны, измазаны в земле, лицо в слезах, но всем все равно. Звезды продолжают блестеть, луна светить, а ночь идет свои чередом. Мои страдания задевают лишь меня, но как их остановить? Не знаю.       Сейчас вместо боли я переполнен обидой.

***

— Привет, Лёш. Как работа с Лерой? — Каким чудом я пришел на тренировку неизвестно даже мне, но работа такая вещь, которую нужно делать постоянно. — У-у-у, друг, нет, — Лёша хмурится, осматривая мое лицо. — Сегодня ты рассказываешь, что с тобой случилось. Ты себя в зеркало видел? Ты какие сутки не спишь? Весь опухший… Или ты с бодуна?       Подошедшая к нам Лера даже испуганно вздохнула. — Лев! Что с тобой? Ты не спал, пил и дрался с бомжами одновременно все выходные? Иначе я даже предположить не могу, что могло с тобой произойти, из-за чего ты такой, — мы с Лёшей посмеялись, а я оперевшись о станок, начал повествование. — Я Марку признался. Вчера проистерил весь вечер, проревелся, пришел домой как пугало весь грязный, умылся мало-мальски и спать лег. Зато на утро как огурчик! — Видим мы, какой ты огурчик… — Лера жалостливо оглядела меня и крепко сжала в объятиях. — Это просто снаружи я так выгляжу, внутри я полон сил и энергии! — Лера все еще сжимала меня. — Эй, да хватит, все нормально, лучше Лёху обними, а то он меня сейчас взглядом съест! — Лера, хихикнув, отпустила меня. — Может, тебе к психологу сходить? — Лёша, который весь рассказ слушал с морщинкой меж бровей, никак не отреагировал на мои слова про объятия. Ну и ладно. — Ты, правда, выглядишь, как помятая принтером бумага. — Спасибо, друг, а то я и сам не видел. Да все нормально. Начнем репетировать, вы убедитесь! А вообще, вас не удивляет то, кому я признался? Вы такие спокойные, — я прищурился, пытаясь прочитать на лицах друзей хоть каплю удивления. — Я с самого начала видел твои чувства к нему, а Лера от меня все узнала про Марка еще в Академии, но все равно решилась тогда, ну… — Видно, что ему неприятно говорить об этом, но, думаю, Лёшку можно понять, ведь девушка, которая ему симпатична предпочла его лучшего друга. — Я понял. — Хорошо. Но насчет психолога все-таки подумай, — морщинка на лбу Флавицкого исчезла, и его лицо озарила привычная мне и такая лучезарная улыбка. — Мой лучший психолог — балет. Начну заниматься, и думать о нем времени не будет, — отмахнулся я. — Смотри, чтобы не дошло до такого, чтобы мы тебя потащили в больницу. Ты нам нужен здоровый во всех планах и смыслах. — И если тебе нужно высказаться, то мы всегда готовы слушать! — Поддержка Леры и Лёши мне очень приятна. Ну, хотя бы друзей я себе выбрал замечательных. — Вы на выходных заняты? — Кто придумал самый лучший переход к другой теме? Я. — Я вечером собирался кое-куда съездить, а с утра и до обеда я свободен. — Я тоже утром свободна, вечером решили с семьей поужинать вместе. — Тогда будете работать грузчиками. Вчера выбрали мне квартиру… — Да ты что? Вау, чел, поздравляю! Когда на новоселье пить будем? — Воскликнул Флавицкий, перебивая меня и одобряюще хлопая по плечу. — Да дай ты ему сначала договорить! Не вежливо перебивать, — пробурчала Лера, стукая Лёшку по голове. Конечно, для этого ей пришлось встать на носочки. — Спасибо. Так вот, вчера выбрали мне квартиру, однушку, тут недалеко от Большого, но она стоит полупустая. Мне бы пригодились ваши руки, а то я один, боюсь, и к вечеру не управлюсь. Заодно побудем вместе, а то только на репетициях и видимся. — Да без проблем, я только рад. — А как ты вещи собираешься перевозить? Там явно не три коробки, если ты попросил помочь. — Умеешь ты, Ландыш, с толку сбить. Я не думал, честно, — поднимаю руки в сдающемся жесте. — Тогда повезем на моей машине. Я за тобой заеду, ты мне геолокацию скинь только. — Подожди, подожди, — удивленно смотрит на Цветкову Лёша. — У тебя есть машина? И права? Что? — Я киваю головой в знак согласия с вопросами Флавицкого. — У-у-у, как все запущено. Вы еще скажите, что не знаете, что у меня собака есть, — посмотрев на наши удивленные лица, Лера красноречиво покачала головой. — Кхм, ну, ладно. Бывает. В общем, напиши мне время и геолокацию скинь, потом за Лёшкой по пути заедем. Главное, собери все необходимое. — А какая у тебя собака? — Лёшу сейчас интересовал всего лишь один вопрос. — Большая и злая, специально, чтобы ты близко не подходил, — язвит Лера, складывая руки на груди. — Говорят, что домашние животные похожи на своих хозяев, неожиданно узнать, что у тебя не чихуахуа… — Ответ Леры не заставил себя ждать. — Ай, блин. У меня такими темпами все мозги в пюре превратятся! Хватит меня бить! — У тебя там и правда пюре. Картофельное, — мы с Ландышем посмеялись, но когда Флавицкий хотел что-то сказать, в зал влетела Солнышко, и разговоры пришлось оставить на потом.       Танцы и музыка действительно помогли отвлечься. На самом деле, на утро я больше не чувствовал ни боли, ни стыда ни страха, ни злости. Мне было грустно и как-то тоскливо. Тоска начала меня поедать, как только я открыл глаза, поэтому приход на репетицию был единственным для меня спасением. Два дня я буду работать в поте лица, еще два дня я буду занят хлопотами в квартире, а потом снова работа. У меня есть почти неделя, чтобы прийти в себя и восстановить то, что вчера истолклось в зеркальную крошку. Пускай моя милая Муза залечит мои сердечные раны, пусть та, кто нежно ведет меня в танце, поцелуем заштопает душу и очистит мою голову. Та, которой я посвящу свои молитвы — Терпсихора, не оставь и ты свое дитя.       Репетиция подлатала меня и я, дыша полной грудью, направился на остановку, но Лера поймала меня на выходе и предложила подвезти до остановки. Её машиной был маленький ситроен. — Ситр-р-роен — фр-р-ранцуз, — проговорил я, картавя, пытаясь сделать французский акцент, усаживаясь на переднем сидении. Лера улыбнулась, и мы тронулись. — Могла бы и Лёшку прихватить, он вроде бы недалеко живет. — Вот поэтому и сам дойдет. Не маленький, чтоб его за ручку водили. — Бука ты. Лёшка хороший парень и отличный друг, могла бы и подружелюбнее с ним, — я невольно вспомнил о его семейной ситуации и решил предложить Лёшке пожить у меня, веселее будет, да и ему ближе идти. — Ты мне отец? — Я вопросительно поднял бровь. — Ну вот тогда и не указывай мне что, как и с кем. — Все, понял. Молчу, молчу. — Я поднял руки в сдающемся жесте.

***

      Ночь выдалась… нет, выдается бессонной. Грустные мысли съедают меня, загружая работой усталый вроде бы мозг. Тоскливо. И душно. Я открыл окно, сел на подоконник. На небе мерцали звезды, видимо, приветствуя своего собрата, заливала все своим бледным светом полная луна, а в комнату влетал прохладный ветерок, изредка шевеля мои беспорядочные длиннющие волосы; пора бы подстричься. Единение с природой и витающая в комнате свежесть не помогли. В голове все равно стоит один только Марк с таким грустным лицом, как у маленького щенка. Я посмеялся. Стрелка часов уже перевалила за третий час, а меня все еще мучают только два вопроса.       Мы еще раз увидимся?       Еще раз скажем друг другу пару слов?       Я бы написал, спросил, но… Мне снова страшно. Я не видел Марка со вчерашнего или позавчерашнего дня, и мне кажется, я двух слов связать не смогу, а попросту сбегу, спрячусь. Меня терзает тоска, но избавиться от нее мне не дает страх. Замкнутый круг, получается. — Чего не спишь? — Я чуть не вскрикнул от страха, когда мама бесшумно оказалась в проеме моей комнаты. — Тебе завтра на работу, а уже четыре утра скоро будет. — Бессонница. Слишком много думаю, мам. — Думаю, я не пойму твои проблемы, но я и твой отец всегда готовы тебя поддержать и помочь. Ты… — Мам, — я прервал ёё. Не скажу же я ей, что влюбился в придурка, а теперь следом за мной ходит серая тоска, покой от которой я нахожу лишь в музыке и танце. — Всё сложно. Мне просто нужно время. — Тогда в холодильнике настойка успокаивающая стоит, ложку выпей и спать ложись, хоть пару часов еще поспишь, — мама поцеловала мою блондинистую макушку. — Тебе бы подстричься, — мама запахнула сильнее халат и удалилась.       Настойка, в которой я ничего не различил кроме валерьянки, жутко пахла лекарствами и спиртом. Глотнув ее, я будто съел том-ям с наивысшей остротой. Горло обожгло так, что, казалось, сейчас пар повалит от пожара внутри. Я быстренько черпнул воду старым желтым ковшом и потушился. Вода помогла, но горло все еще немного саднило. Я отправился обратно в постель, завернулся в одеяло, как в кокон, и, стараясь думать о большом будущем, быстро заснул.       Утро встретило меня хорошим настроением и некой легкостью. Я, хоть и поспал 4 с хвостиком часа, встал бодрым и полным энергии. Мучившая меня тоска скрылась далеко за пределами меня, а я будто вновь расправил крылья. Непонятно, то ли настойка обладает чудесным свойством залечивать душевные ранки, то ли четырёхчасовой сон является лечебным.       Я позавтракал и чуть не умер, выйдя на улицу. Сейчас семь утра, а термометр уже показывает 27 градусов. Не люблю жару, потому мне больше осень по душе. Я добрался до остановки и, чтобы освежиться хоть как-то, закинул в рот две подушечки жвачки со вкусом морозной мяты. В полости рта и носоглотки заметно понизился градус. — Хорошо, — выдохнул я в пекло, которое грозилось меня расплавить, — если в автобусе будут открыты окна. И мне не повезло. Маленький пазик подъехал, слегка покачиваясь, все его окна были закрыты. На вопрос «почему» водитель ответил, мол, пыль в салон летит. Мое хорошее настроение переобулось в гневные тапочки. Чёртовы разрезы со своим углем, чертовы БелАЗы и КамАЗы, тьфу.        Вышел из автобуса я весь мокрый и злой. — Такими поездками людей пытать! Как можно так ездить? Мы могли умереть от такой жары! Я, конечно, люблю сауну, но еще больше я люблю комфорт! Тут хоть всю пачку этой жвачки сожри — не поможет! Блин, еще за жвачкой опять в магазин идти! — Шёл пешочком я к Большому, проклиная сегодняшнюю поездку, разрезы с пылью и ужасную жару, под которой, казалось, асфальт начнет плавиться.       В раздевалке я немного остыл, пожаловавшись на все Солнышко, которой скучно сидеть одной в тренерской или в пустом зале. — Ну, все. Хватит нюни распускать, с каждым бывает, не стоит на это тратить свои нервы, у нас скоро будет полный прогон балета, а потом дадим концертную программу, поэтому ты мне нужен с нервными клетками, еще за сценой нанервничаешься. — Мы будем только здесь давать представление или поедем еще в другие города? — Хочешь узнать, будем ли мы гастролировать? — Я кивнул. — Да. Но до этого вы должны сделать мне все идеально, да и… — Я прервал Солнышко. — А через сколько мы соберемся в путь? — Нехорошо перебивать, — Солнышко нахмурилась. — Сначала дадим концерт здесь, потом сразу же через пару дней едем в Артем, следом Вирент Хортум, после Вивус и далее. Пока погастролируем по паре городов, когда-нибудь потом по стране, а следом и за границу поедем. Как пойдет. Вы все-таки новый коллектив, но не скажу, что слабый. Вам нужен опыт, гастроли в этом помогут как никогда. И не смотри так на меня, я знаю, что Артем тебе неприятен, но виноват тут не город и не его население, а конкретные люди, так что хватит строить из себя всемирного обиженного, и иди в зал, растягивайся, — я встал со скамьи и, взяв бутылку, направился в зал, но далеко я не ушел. Стоя на пороге я услышал: — После гастролей в конце сентября будет балетный конкурс — «Талариум», ты участвуешь. — Никакого вопроса, лишь твердое утверждение и уверенность в своих словах. — Уверена, что я смогу? — Да. Но меня интересует другое: когда мы перешли на «ты»? — Извините, Александра Викентьевна.        Раздевалка пополнялась людьми, и вскоре мы продолжили работу над балетом. Роль Пака действительно оказалась интересной, а Лёшка и Лера хорошо справлялись со своими ролями. Были, конечно, и сложные, не получавшиеся с первого раза моменты, но куда же без них? Через тернии к звездам, как говорится. Через тернии… к звездам… Получается, когда я разберусь с Марком и квартирой, я достану до звезд? Возможно.

***

      Солнышко оставила мне ключи от зала, но танцевать я сегодня не планировал. Тоска тихо крадется вместе в мурашками по спине. Грустные мысли наполнили мой котелок, и это начало меня злить. — Надоело! — Я резко поднялся с пола и, вытащив из куртки, которая висела в раздевалке, телефон, открыл диалог. — И с чего начать? Привет, меня достала эта тоска, можем ли мы все это забыть? — С сарказмом воскликнул я, а зал отозвался мне эхом. — Ай, была не была. Л: Привет, занят? Ответ пришел не сразу, но пришел. М: Привет, нет. Сразу скажу, что я был дураком, прости, что так резко ответил в прошлый раз. Я должен был быть аккуратнее в своих словах. Л: Не извиняйся, это моя вина и мои чувства. Я хотел спросить, сможем ли мы все забыть? Ну типа, я имею в виду, ну… стать снова друзьями? М: Я не знаю. Вернее, не думаю, что это возможно. Просто я думал. Много думал. И ты прав. Твои слова о душах, чувствах, комфорте. Я тоже это чувствую, но принять это не так-то и просто, как в чертовых фильмах, хах… Я хочу сказать, что мне нужно время. Много времени. Я запутался в себе и, кажется, только начинаю распутываться, как пишешь ты и сбиваешь меня с толку окончательно. Я понимаю, почему ты не писал, не звонил, но почему пишешь сейчас, — я не понимаю. Я ничего, получается, не понимаю: ни себя, ни свою душу, ни тебя, к сожалению. Прости, мне двадцать три, а я словно слепой котенок на проезжей части в час пик. Мне действительно нужно время.       Не знаю, плакать ли, смеяться ли, но тоска отошла на задний фон, но с последним предложением вернулась в своей более легкой форме. Стыд, боль ушли в самый дальний угол и, кажется, исчезли. Камень на душе скинул пару килограммов, а я улыбнулся. Свободно и легко улыбнулся. Л: Я всегда прав, ты должен это признать: р А времени у тебя куча. Я в конце июля поеду в первые гастроли, а потом по приезде буду побеждать в конкурсе для артистов балета, который проходит раз в два года. Так что мне будет, чем занять голову. Л: А причина, по которой я написал, проста. Это тоска. Думаю, ты тоже ощутил на себе ее тяжелое влияние. Л: Что ж, до свидания под звездами, пианишка. М: Время пойдет нам обоим на пользу. М: А насчет звезд. Я понял, что с тобой что-то не то, как раз тогда в поле.       Щёки загорелись красным. Я вспомнил и поле, и звезды, которые горели тогда ярче обычного, холодный капот и отражение в глазах Марка. В его глазах отражались звезды. — Ах, ты, морда хитрая, ты знал и молчал, — слезы невольно собрались в глазу, но я взял себя в руки. — Я буду ждать, пока ты разберешься со своими тараканами, которых не разгребет никто кроме тебя самого. Я не люблю, но я влюблен, и готов проверить эту влюбленность на прочность.       Звездное небо за окном блестело даже несмотря на свет фонарей в округе. Звезды блестят, мерцают, живут и зовут за собой, но не стоит забывать, что звезды рассыпаются в пыль, умирая. Через тернии — к звездам: тернии остались позади, и перед глазами сейчас лишь темное, но засыпанное звездами небо, на которое смотрят с двух разных берегов, объединенных тонким мостом, две пары глаз, отражающие самое прекрасное творение — звездное небо.

Один стремится к звездам, другой боится перейти мост.

***

      Маленькая однушка была завалена коробками, пакетами и даже свернутым ковром, который Лера кое-как смогла уложить в салон, ибо багажник был забит. Жалко было Лёшку, которого отправили на заднее сиденье обниматься с коробками. Доехали мы со скрипом и также со скрипом наших позвоночников и коленок поднимали весь груз на третий этаж. Уставшие и запыхавшиеся, мы сели прямо на грязный пол и потихоньку опустошали графин с водой. — Говорила мама, учись, а то грузчиком станешь. Я учился, а грузчиком все равно стал, — смеется Лёшка, который наверняка вне себя от счастья из-за того, что уставшая Лера лежит на его плече. — Ой, я даже встать не могу. Как глаза на лестницу смотрят, так коленки трястись начинают, — дует на мешающую прядку волос перед глазами Лера, но прядка была не из простых, поэтому убрать её предоставилось Флавицкому, который тут же обрадовался своему поступку, выдавая улыбку. — Спасибо, — буркнула Лера и прикрыла глаза. — Да уж, работать в балете — не коробки таскать. Вы, кстати, слышали о том, что мы в тур едем? — Да, это и неудивительно. Мы же не в Академии учимся, чтобы на один раз такую крупную работу ставить. Меня волнует только то, что мы поедем в Артем, — Лера открыла глаза и с грустью посмотрела на меня. — Ты как, нормально? — Да все нормально, это же не соревнования или не очередные пробы. «Бардо» сами виноваты в том, кого они потеряли и меня это уже не задевает. Мы в прекрасном новом коллективе, мы вместе, а это главное. — Я рада, что ты научился проигрывать. Мы помолчали пару минут, наслаждаясь шагами соседей сверху и пением птиц за окном. — Помню, — начала Лера. — Как ты попросил меня помочь тебе с пике в первый раз. Я тогда подумала: «Боже, как ты вообще сюда попал, неумеха!» А сейчас мы сидим на одном полу, работаем вместе, помогаем друг другу. Кто бы мог подумать, Миллер, кто бы мог… — Лера смотрела в окно, не отрывая взгляд от птицы. — А помнишь, как мы в общаге развлекались? Помню, как вылили чернила из ручки в обувь Аркаши, а он потом долго ходил с синими стопами, и мы называли его «Аватаром», ха-ха, — засмеялся я и Лёшка, но Лера не оценила шутку. — Ты такой идиот, Флавицкий. Так мальчику насолил, а он потом мучился, бедняга, ведь наверняка не вы одни смеялись! — Лера укоризненно посмотрела на Лёшку. — А почему только меня отчитываешь? Левый ботинок замарал Лёва! — Лера посмотрела на нас обоих и безнадежно вздохнула. — Да-а, — протянула она. — Нет у вас, мальчишек, чувства юмора. Ладно, я немного отдохнула, и теперь я готова слушать твои хорошие новости, — Ландыш смотрит на меня и заговорщицки улыбается. — У тебя все на лице написано с того самого момента, как я тебя забрала с Лардо. Ну, поделись с друзьями, расскажи! — В глазах Цветковой горел интерес. — Ты с каких пор такая любопытная? От Лёшки набралась или вспомнила, что ты женщина? — Лёша дружески ударил меня по плечу и посмеялся вместе со мной. Ландыш же только закатила глаза и цокнула. — Всё хорошо, мы с Марком, можно сказать, примирились, он попросил еще времени разобраться, а у нас тур на носу и сентябрьский конкурс. Запутанный клубок распутался, и я чувствую себя просто прекрасно, нет… Свободно! — Я раскинулся морской звездой на полу и вдохнул полной, свободной грудью. Осталось подождать месяц, и я наконец-то согреюсь в его руках и погрею его душу о свой костер. — Я так рада! Ты правда выглядишь таким же беззаботным, и я рада, что ты вернулся. — Если рада мне, то почему ты обнимаешь Лёшу?       Друг всячески жестами показывал, что не стоило Лере об этом говорить, но было поздно. Ландыш быстро стряхнула свои руки с крепкого тела Лёшки и стерла глупую улыбочку с лица. Флавицкий был разочарован и рад одновременно. — Не обольщайся, — холодно осмотрела его Лера, останавливая взгляд на его веселых глазках. — Это просто эмоции. — Надо почаще тебя на эмоции выводить, авось еще раз повезет, — Лёша смеется, пока Цветкова стукает его по плечу. — Дурак, — буркнула Ландыш. Я смотрел на них, пока они что-то отвечали друг другу, и радовался, что чувства Лёшки все-таки взаимны. Оба резко замолчали и посмотрели на меня, задав один и тот же вопрос: «Что?» — Ничего-ничего, продолжайте, — мы все засмеялись.       Просидев до самого вечера и разобрав почти все коробки, Ландыш и Флавицкий ушли, а у меня в ушах все еще стоял их веселый смех. В полдевятого позвонили родители по скайпу, и только после этого я отправился спать, но не смог уснуть; то ли много всего произошло, то ли из-за нового места, то ли из-за мыслей о будущем. Просидев до рассвета на балконе, я пошел досыпать свои два часа на раскладном диване.