Занавес!

      Балет готов.       Каждое движение проработано, все выполняется идеально, артисты наслаждаются тем, что видят в зеркалах, преподаватели строго оценивают. Все прощаются с родителями, любимыми, друзьями, затаскивают чемоданы в автобус, держат в узде эмоции, чтобы потом выплеснуть их на сцене. Все провожают своих дорогих людей взглядом, стоят до тех пор, пока не уедет автобус, а в автобусе сидит и роняет слезу маленький, все еще маленький в душе мальчик. Солнце освещает путь, обещает, что разлука не будет долгой, но никто не верит. Все лишь надеются.       Лев попрощался с родителями, которые просидели сначала с ним в квартире, а потом проводили на автобус. Отец коротко, но крепко обнял, сказал: «Горжусь» и отошел подальше — рассмотреть настолько неважное сейчас небо. Мама нежно обняла сына, поцеловала в лоб и держала за руку до самого отбытия. Слеза скатилась по щеке маленькой женщины, только когда автобус скрылся за поворотом.       А все потому что…

«Bel air» едет в тур!

***

      Он пришел. Стоял в самом конце толпы провожающих и смотрел. Его лицо немного осунулось, то ли из-за домашней обстановки, то ли из-за мыслей, но глаза все-так же мерцают, как звезды в ночном поле. Он смотрел, а я читал. — Ты справишься, — говорили глаза. — Ты приедешь, и все будет хорошо, — сказала улыбка. — Ты станешь сильнее, приедешь тем самым Львом, которым ты хотел стать. А я подожду и скажу тебе, что…       И он сказал. Не двигая губами сказал. Не утруждаясь еще подумать, разобраться — сказал. Лёгкая улыбка трогает мои сухие губы. Прикрываю глаза и слегка киваю. Он уходит. В этот раз оставляя после себя не пепелище, а распространяющийся по всему телу с каждым свободным вдохом virent hortum.       Автобус трогается с места. Я открываю телефон, скидываю ему «спасибо» и прикрываю глаза, чтобы через пару часов оказаться там, откуда меня выкинули.       Наша первая остановка — Артем.

***

      Артем встретил наш коллектив, название которому мы придумывали буквально на днях, пасмурным небом и лёгким дождем, хотя сейчас и конец июля. Организаторы забронировали нам весь этаж в престижной гостинице, но и мягкие комнаты с коврами, широкими кроватями и большой ванной не вызывали такого ажиотажа, как предстоящее завтрашнее выступление. Это первое выступление в первом туре коллектива «Bel air»! Я думал, первый отчетный концерт был волнительным, но то, что я чувствую сейчас — все эти покалывания пальцев, будто маленькие удары током, учащенное сердцебиение, которое вроде бы стремится поскорее выступить, выложиться по полной, чтобы получить овации, которых свет не видывал, чтобы каждый уголок Артема слышал в этих соприкосновениях ладоней: «Да! Это «Bel air»! Да, они потрясающие! Да, я хочу увидеть их еще раз!» — не сравнимо с тем, что я чувствовал ранее. Кровь буквально бурлит, из-за чего я снова не могу уснуть, долго смотрю на луну и молюсь на ее еле заметное очертание. — Я получу своих зрителей, я получу все их внимание, каждый житель Артема будет стремиться увидеть хотя бы кусочек моих движений, я отвоюю свое и вернусь с победой домой. Домой, где меня уже ждет моя соната номер четырнадцать.       Вспоминаю о нем, и улыбка горит на лице, обжигая щеки своим огнем. Он не думал — он сказал, он не смирился — он почувствовал. Неужели это мое вознаграждение за мои страдания? Не думаю, что все так легко. Возможно, это всего лишь затишье перед бурей, но я буду наслаждаться этим затишьем, впитывать каждую секунду его присутствия. Он далеко, в нескольких километрах, но сейчас он здесь, он со мной — сидит внутри и говорит все то, о чем молчал, исповедуется мне, словно я священник. Но как я могу отпустить грехи твои, когда сам не святой? Но я выслушаю тебя, выслушаю, прижму к себе, крепко-крепко, обхвачу голову руками, прислонюсь к твоему лбу и скажу, что ты сильный, что ты справишься со всем, ведь тебе уже двадцать с хвостиком, а я всего лишь зеленый пацан.       Мы пойдем в парк, нет, лучше в библиотеку, ты ведь любишь читать. Ты будешь читать, а я буду лежать на твоих коленях, слушать твой голос, я, конечно же, бестактно усну, а ты будешь смеяться. Да… смеяться. Твой смех, эти щелочки-глаза, эта улыбка, которая составляет конкуренцию Солнцу, из-за тебя смеюсь и я. Смех продлевает жизнь, спасибо, что заботишься о моем долголетии, я обязательно расскажу тебе все, поблагодарю за все, но нам пора заканчивать, за окном рассвет, а я так и не сомкнул глаз. Завтра вечером будет первый концерт, приходи, потанцуем.       Рассвет потихоньку затапливает небо нежно-розовыми, оранжевыми, красными цветами, в комнате слышна вентиляция и сопение Флавицкого на соседней кровати, а я так не хочу закрывать глаз, отрываться от расплывающегося на небе океана…       Проснулся я ровно по будильнику: Лёша решил, что утреннее пение — лучший способ пробуждения, поэтому в ванной раздавались строчки из совершенно разных песен, но под конец своих мыльных процедур Алексей смилостивился и замолк. Ненадолго. Начали раздаваться знакомые мотивы песенки «Оранжевое небо». Лёша еще со времен Академии любит эту песню и предпочитает петь ее почему-то по утрам. — Ты заткнешься или нет? Дай мне поспать еще пару минут! — Гневно воскликнул я, но Лёша назло начал петь еще громче. —      Оранжевое небо, оранжевое море,       Оранжевая зелень, оранжевый верблюд! — Я предупреждаю: если ты еще хоть слово споешь, то я придушу тебя подушкой, замотаю в этот ковер и увезу в лес в Лардо! — Лёше, у которого явно было хорошее настроение, моя угроза показалась смешной. Ну, я слова на ветер не бросаю, а потому уже через пару секунд мокрые волосы Флавицкого познакомились с моей перьевой подушкой, которая не выдержав всей этой ситуации — порвалась, завалив полу-влажного Лёшу и пол в ванной своим наполнением. Мы остановились, посмотрели вокруг, чертыхнулись, а потом произошел приступ смеха, потому что Лёша был весь в этих перьях, из-за чего стал похож на детище человека и курицы. Мы смеялись до боли, кое-как набирали воздуха в легкие, взгляд снова падал на Лёшу, и мы снова бились в припадках. — Всё, всё, — пытаюсь отдышаться. — Я больше, ах-ха-ха, не могу, ха, — но ни Лёша, ни мой организм не останавливались. — Так всё, ха-ха, иди снова в душ, а я пока, пха-ха, и попрошу убрать у нас и подушку заменить, — приступ потихоньку прекратился, я утер слёзы и, изредка хихикая, направился к телефону в номере.       На «собрание внизу в 9.00, никому не опаздывать» мы, конечно же, опоздали. Я, пока всё убирали в номере, заснул прямо в коридоре, поэтому Лёше пришлось меня будить и отправлять хотя бы переодеться, об утреннем душе и речи быть не могло. Кое-как обнаружив наших ребят внизу, мы получили утренний выговор от Солнышко, которая, кажется, тоже не выспалась, и отправились в театр, в котором все наши гримерские штучки, костюмы и даже канифоль в баночках были уже на месте.       Мы подъехали к зданию, но вызывавший раньше восхищение красивый купол и сама архитектура здания вызывали сейчас только отвращение. Чем дальше мы проходили, чем выше поднимались по лестницам с бархатным ковром, тем сильнее давили воспоминания. Как назло, навстречу нам сбегала по лестнице вниз та самая директриса, а за ней мальчик в голубом худи с длинными черными волосами, которые выбивались из хвоста и скрывали ту часть, которая была доступна мне для просмотра. Директриса пробежала вниз и не заметила меня. Это очень хорошо. Но тот парень… его фигура и волосы показались мне знакомыми. — Чего встали? Людей впервые видите? — сказала Солнышко, которая стояла уже на верхней ступени и ждала нас. — Давайте бегом, времени и так мало! Мы зашли в зал через кулисы. О, Терпсихора… Какой это был зал! Какие кулисы! Каждая кулиса из чистого, без всяких пятен и соринок черного бархата, пол сделан из черного покрытия, которое словно зеркало отражало все вокруг. Сцена была огромная; кажется, будто до параллельных кулис идти неимоверно долго, софиты висели так высоко, словно их вешали слоны своими хоботами, а зал… ох, какой это зал! Каждое кресло было покрыто черным бархатом, мест в партере было не меньше 200, в амфитеатре не меньше 300, справа и слева располагались три этажа лож: ложи бенуара, ложи бельэтажа и ложи балкона, а середина была заставлена местами на бельэтаже и балконе. Театр выглядел очень внушительно и очень дорого, особенно если посмотреть на большую хрустальную люстру со свисающими камнями посредине зала. Зал был превосходен, от одного взгляда дух захватывало! Кровь кипела, пульсировала, просила зрителей, музыки и танцев, танцев, танцев! Хочется вернуться в 18 век, надеть парадную форму и кружиться в ритме вальса, рассматривая дорогое убранство хозяев. Такой зал, такая архитектура внутри и снаружи и… такие отвратные люди. Но даже воспоминания о прошлом стираются с каждым взглядом на зал. В голове проносится множество мыслей о том, какие величайшие деятели искусства выступали здесь, на этой сцене, по которой ходим мы — простые смертные. От восторга и красоты хочется разрыдаться. Слёзы уже подступают к горлу, но их останавливает рука легшая мне на плечо. — Я тоже плакала, когда впервые увидела этот театр, этот зал, когда почувствовала, как здесь все прямо-таки искрится от некоего волшебства, как пузы… — Как пузырьки в шампанском, — я взял под контроль слезы, Солнышко улыбнулась. — Да, — протянула Александра Викентьевна. — Это прекрасно, что ты чувствуешь эту атмосферу, это желание, эту магию. Поверь, ты еще насмотришься театров, наплачешься, рассматривая это искусство, а потом будут плакать уже из-за тебя, — за спиной слышались тихие разговоры, Александра Викентьевна вздохнула. — Эти оболтусы сейчас думают, вот стоит, говорит и пусть говорит дальше, а мы пока лясы поточим, но ты другой. Ты смотришь, впитываешь, как губка. Я верю в твое будущее. Верю в тебя и твою любовь к искусству. Этот тур — твой шанс доказать всем эту любовь, себе ты уже все доказал, — Солнышко хлопнула меня по плечу и ушла на свою позицию, в зал. — Встаем на прогон! Сначала общие комбинации, потом отдельные партии, после всё вместе! Давайте, увольни, просыпайтесь! — Солнышко своим криком разрушила всю тишину и магию в том числе.       Артисты выстроились и под четкий счет Солнышко начали свою репетицию, которая закончится только ближе к обеду, а после театр снова оживет, наполнится шумом и щекочущим нос волшебством.

***

      Все билеты куплены. Все места заняты дамами и кавалерами в соответствующих дресс-коду костюмах, заняты также и молодыми девушками, и детьми. Артисты уже собранные, расчесанные, с канифолью на пуантах, некоторые за сценой продолжают разогреваться, но большая часть, где были и Флавицкий с Ландышем, пытались разглядеть зал в маленькой щелочке толстого тяжелого темно-бордового занавеса. Я сидел в ожидании. Руки трясутся, страх пронизывает тело, от чувства волшебства и интереса ничего не осталось.       Страшно.       Сердце в панике качает кровь, виски пульсируют от ожидания. Если кто-нибудь сейчас спросит, как я себя чувствую, то я ничего не отвечу, я не могу отлепить язык от нёба, о каком произношении слов вы говорите?        До начала десять минут. — Пройдусь по коридору, никто не заметит, все уже в зале сидят, — я буркнул для уверенности свой план и вышел в коридор, ведущий во вход на сцену и в коридор, откуда можно выйти к боковому входу в зал. Я двинулся в коридор. Тишина ласково погладила меня, успокоила нервы и я смог спокойно выдохнуть. Вроде бы уже было, но все снова как в первый раз. Кто бы мог подумать, что так же в свои малые годы заблудившись в коридорах театра, я открою для себя то, о чем мечтал, мечтаю и буду мечтать всю жизнь. В этих длинных, тихих коридорах я нашел свое призвание, дело всей своей жизни, себя. Я приблизился ко входу в зал, где меня чуть не сбил с ног высокий симпатичный взрослый мужчина. — Эй, главный вход в другой стороне! — Не громко, но четко воскликнул я. Мужчина, поправил свой черный костюм тройку, оглядел меня с головы до ног и, сдерживая смешок, низким бархатистым голосом ответил, продолжая сжигать мое лицо взглядом. — Сцена тоже в другой стороне, но ты здесь, а начало уже меньше, чем через 10 минут. Беги в свой лес, эльф, — странный мужчина улыбнулся и вошел в зал, оставляя маленькую щель. Его слова не были обидными, а вот взгляд… Мне стало не по себе.       Щель между дверьми манила, а я и не стал сопротивляться ее позывам. Я приблизился, заглянул в щель одним глазом и сразу же ослеп от красоты костюмов и людей в зале. Каждый тихо говорит с собеседником, но в зале стоит гул, словно в пчелином рое, люстра излучает теплый свет, который не режет глаз. Зал полон людьми: большими, маленькими, женщинами, мужчинами, в платьях, в костюмах, в юбках, с биноклями, с либретто, с сумками и без. Сердце снова застучало быстрее. Все они ждут волшебства, все ждут нас — артистов, дарящих свою красоту и понимание искусства зрителям. Каждый с нетерпением ждет, когда поднимется тяжелый занавес, и они смогут погрузиться в то, что далеко от реальности, в то, где они смогут отдохнуть, расслабиться, восхититься и прочувствовать эмоции, которые в дневной рутине каменеют. Каждый ждет освобождения от проблем, хотя бы на минуту. Каждый чего-то ждет. — Марк наверняка сейчас сидит дома и ждет меня, наверняка держит за меня кулачки, потому что как объяснить эту теплоту внутри себя я не знаю, — разговариваю сам с собой и, пока слезы не наполнили мои глаза, отрываюсь от щели и быстро направляюсь обратно за сцену.       Только я вошел, как прозвучал звонок.       Артисты уже стоят на позициях в ожидании музыки, и вот оркестровая яма наполняет звуками зал, а после и сцену. Занавес поднимается, в воздухе блестит и искрится, как пузырьки в шампанском, волшебство искусства; зрители, казалось, не просто молчат, а даже не дышат, а я дышу. Дышу быстро, часто, стараясь унять дрожь в руках, не потерять сознание. Меня останавливает лишь одна причина — они там сидят, ждут того самого волшебства, того чуда, словно дети в рождество, а я здесь, как мышь трясусь от страха. Но я, ведь, не маленький, я не тот Лев, которого все считали маленьким, я не трус, и я выйду на эту сцену с гордо поднятой головой, грациозно выплывая из бархатных кулис. Мой выход через пару движений, я уже стою за кулисой и тут лоб пронзает мягкое тепло схожее с поцелуем матери. Оно расслабляет мой разум, заставляя не думать, а поддаться инстинктам, чтобы станцевать так, как в последний раз, чтобы доказать своё искусство всем присутствующим, чтобы каждый знал, что Лев Миллер тот, кто, может, и не рожден с талантом, по словам одной женщины, но тот, кто заменил себе каждую кость на расплавленный метал, каждую мышцу на тянущиеся канаты, кровь заменил на магму, которая течет из его огненного, пылающего сердца, а вместо души у него белый рояль, на котором играют только двое он и она.       И я вступаю в мягкий свет софитов, забывая о своем волнении, ведь сейчас она со мной, а большего мне пока и не нужно.

***

— Вот это ты дал жару! Ты какие-то таблетки принимаешь или что? Я вообще ничего не понял, но было так круто, что мы все оттанцевали так, что сейчас еле идем! Объявляю тебя танцевальным заводилой, хе-хе, — смеется Лёша, пока мы тащим свои шкурки на пятый этаж отеля. — Да вы тоже были хороши, отыграли так, будто всю жизнь вместе жили! — Спасибо, мы старались, — гордо заулыбалась Лера, которая, видимо, была не против того, что Лёша, который крупнее ее в два раза, чуть ли не висел на ней. — Ах, ну какие же были аплодисменты! Это было так волшебно! Я будто и не устал вовсе! Я так бодр, что готов еще одно такое выступление замутить! — Завтра замутишь еще одно, а потом мы наконец-то уедем из Артема. Мне здесь как-то не по себе. Весь этот город странный. Мне в нем душно, — с отвращением разглядывала в окнах искусные чистые дома с французскими балкончиками Ландыш. — Да брось ты. Город, как гор… — Лёша получил щелбан не договорив. — Ох, горе ты луковое. Почему нужно постоянно говорить что-то, что противопоставляется мне? На эмоции пытаешься развести? — Лера закипала. При чем ни с того, ни с сего. — Да ладно тебе, Лер. Он ничего такого не сказал, — я положил руку на плечо девушке, и та немного утихла. — Извините, нервы ни к черту. Я переволновалась, — вроде бы извинялась перед нами обоими, но виноватыми глазами смотрела на Флавицкого, а я и не против.        Мы вошли в отель и поднялись на пятый этаж на лифте. Остановились в коридоре. — Может тогда в бар сходим? На крыше расположился алкоголь и прекрасный вид, — мы сомнительно посмотрели на Флавицкого, предложившего эту идею. — Не думаю, что это хорошая идея, мне просто жизненно необходим душ и мультики по Диснею, — сказала Лера, а я кивком головы согласился. — Ну, не хотите в бар, давайте посидим у кого-нибудь в комнате, мини-бар никто не отменял, — Лёша заулыбался, Лера сдалась. — Ладно, через двадцать минут заходите, мне одноместный номер достался. — А я все-таки откажусь, у меня и так со сном проблемы какие-то, а сейчас я ужасно устал, сейчас приму горячий душ и точно усну, иначе завтра попросту не встану. — Эх, видимо только мы с тобой стойкие оловянные солдатики, — опустил подбородок на плечо Ландыша Флавицкий, но вместе со мной отправился в комнату, также принять душ.       Я кое-как дождался, пока оранжевая песня кончится, и Лёша свалит из ванной комнаты к Лере, чтобы наконец-то постоять под душем. Лёшка ушел, а я сразу упал спать. Пару раз я просыпался ночью, но соседняя кровать не была даже помятой.

***

— Она меня убьет! — Кто-то тряс меня за плечо, повторяя эту фразу. Я после хорошего, долгого сна кое-как, но разлепил веки, и первым что я увидел, было веснушчатое растерянное или даже напуганное лицо Флавицкого, который, как я понимаю, ночевал где угодно, но не на соседней кровати. — Тш! — Я попытался утихомирить словесный поток Лёши. — Да погоди ты! Кто, что, зачем и почему? Я ничего не понимаю. Объясни спокойно и медленно. А еще лучше подожди, пока я хотя бы умоюсь! — Да нет у меня времени ждать, я тебе говорю, убьет она меня, и не будет у тебя больше друга, — Лёша схватился за голову и уселся на кровати. — Ты все еще пьяный что ли? Ляг проспись, — я направился в ванную, где завершил водные процедуры и направился с расческой в руке к поникшему другу, сел напротив. — Вот теперь рассказывай, — я начал расчесывать непослушные пряди, изредка причитая, что нужно бы подстричься. — Понимаешь, я пришел, мы выпили немного, посмотрели «Как приручить дракона», еще выпили, потом еще и еще… А потом мы… я не знаю, как так вышло. Я даже не помню половины, хотя, наверное, стоило бы запомнить, потому что это были последние счастливые часы моей жизни. А, может, она смилостивится и просто оставит меня инвалидом. — Я ничего не понимаю, — отложил расческу в сторону, ибо дело кажется было серьезным. — Вы выпили, посмотрели мультики, а пото-о-о… О-о! — До меня только что дошло. Я прикрыл рот руками. — Ты… серьезно? — Лёша виновато посмотрел на меня. — Она тебя убьет, — Флавицкий, казалось, готов был вот-вот заплакать. — Но только если ты сбежишь и не поговоришь с ней нормально, — я положил руку на немного подрагивающее плечо друга. — Она же не монстр, чтобы убивать за такое, да и ты наверняка ну… как-бы это сказать… не принуждал короче, так? — Угу, — Лёша выпрямился и перестал быть на грани слез. Он посерьезнел. — Ты прав. Надо поговорить с ней.       Тук-тук.       Если у меня пробежали мурашки от этого тук-тук, то сердце Флавицкого было готово остановиться. — Открывай, скотина, если ты еще не сбежал. Я просто с тобой поговорю, — Лера хоть и держала свой голос в спокойном тоне, но звучало это все-также угрожающе. — Иди, — шепнул я Лёше, выталкивая его с кровати, но не успел я поднять его, как в комнату ворвалась Лера, испепеляющим взглядом убивая Флавицкого. — Выйди на пару минут, Лев, — улыбнулась она своей самой милой улыбкой. — Не хочу тебя задеть, — закатала рукава халата Лера, доставая полотенце из кармана. Я тут же ретировался с поля боя.       Подслушивая ругань, разбавляемую ударами и криками, я волновался за друзей, не позвать ли на помощь? Но шум потихоньку стих, я чуть приоткрыл дверь, но тут же ее захлопнул и понял, что мне стоит еще немного посидеть в коридоре. Вскоре красная, как рак, Ландыш вылетела из номера, а на кровати лежал, словно распятый, тоже красный, как рак, Флавицкий. — Я так понимаю, примирение свершилось, — проговорил я стоя в дверном проходе. — Ага, — со вздохом полным радости, счастья и, кажется, любви пробормотал улыбающийся Лёша.

***

      Второе выступление прошло также волнительно, но кое-что взволновало меня еще больше. На следующее утро после выступления я получил фотографию с нашего концерта, а отправителем, как и тем кто сделал это фото, был он. Грустно только от одной мысли, что я взялся за телефон только, когда мы уже были в номере, ведь Марк уже наверняка уехал.       Артем был покорен, потому что номера каждого артиста были заставлены поздравительными букетами с записочками с благодарностью за содеянное чудо. Я получил сразу семь букетов, но один букет, который был на самом деле горшочком с фиалками, и черной запиской привлек мое внимание больше. В записке было сказано: «Ты лучший эльф, которого я когда-либо видел». — Наверное, Марк прислал, — сказал я глупо улыбаясь, рассматривая записку. Настроение на следующий месяц мне было обеспечено. — Надо и ему что-нибудь подарить. Хм… он любит группу ***, музыку в целом, книги, спорткары и… меня, — эти недоконца известные мне чувства так и искрились во мне от каждого упоминания его имени, наших чувств или просто слова «влюбленность». Спросите меня, что такое влюбленность? А я отвечу, что это единение душ даже за тысячи километров друг от друга. — Подари ему книгу, раз он любит читать, — предложил внезапно оказавшийся рядом Лёша. — Ты все слышал, — утверждаю я, складывая записку в рюкзак. — Так ты бы еще громче говорил, тогда тебя не только я бы услышал, но и весь отель, — смеется друг, а я раздумываю, что книга и правда будет хорошим подарком. — Бу-бу-бу, — спародировал я друга, попутно отправляя Марку дрожащими от волнения руками смс-ку с благодарностью за цветы и вопросом: Л: А какой литературой ты интересуешься? Просто, я хочу больше понять твои вкусы в жизни, иначе говоря тебя :)       Когда на телефоне появился значок онлайн, а после «печатает», то телефон сначала проверил на прочность кровать, а потом вновь оказался у самого моего носа. На экране были просто буквы, но уже от них сердце мое забилось так, будто я танцевал 24 часа без перерывов. М: Я многое люблю, но больше всего предпочитаю что-то связанное с историческими эпохами, музыкантами и их путях, и, конечно же, фантастику и киберпанк. Л: Воу, а я и не знал: (» Л: Как там дела в Талло? М: Может, я проще наберу тебя, и мы поговорим? О чем угодно, кроме наших отношений, хорошо? Не думаю, что это телефонный разговор. Л: Только не сейчас! Я сам наберу тебя, когда мы в автобус сядем. Мы поедем, кстати, в Вирент Хортум. Я там буду впервые. Мне так много хочется тебе рассказать! Я позвоню, и мы поговорим, ехать все равно долго :) — Ты светишься, — смеётся Флавицкий, пока мы ожидаем возле автобуса остальных ребят. — Знаю, — продолжая глупо улыбаться, сжимаю телефон в кармане и с нетерпением жду отправления автобуса. — Тебе, кстати, придется сесть с Лерой. — Это еще почему? — Потому что кто-то хочет побыть один. В кого ты такой глупый, я не понимаю, — отвечает за меня подошедшая сзади с чемоданом в руках Лера. — Хочешь, познакомлю тебя с родителями, тогда и узнаешь в кого, — Флавицкий хихикает, Лера вместе с ним. От сегодняшнего жаркого утреннего происшествия и следа не осталось. Будто бы Ландыш и не злилась. А может она и правда не злилась, а так ради приличия решила поругаться, кто знает…       Мы сели в автобус и мысленно попрощались с Артемом, возвращаться в который хотелось только ради прекрасного театра, чтобы по его старым стенам вспомнить, что именно здесь произошел первый, но не единственный, концерт только раскрывающего свой потенциал «Bel air». Мы едем дальше покорять сердца зрителей, оставляя после себя в душе каждого частицу волшебства, которая будет с ними до самой смерти.

***

      Мы едем уже полчаса, а я все не решаюсь позвонить. С одной стороны, мне очень хочется услышать его голос, поговорить с ним, почувствовать, как организм реагирует на него, ощутить тот комфорт, то тепло и заботу, но с другой стороны, у меня трясутся руки, я не знаю с чего начать, что говорить и как, в голове каша, которая с каждой мыслью становится все гуще и гуще.       Но ведь он ждет. Он наверняка ждет, что я позвоню, скажу, что у меня все хорошо, и что я… что я… что я очень скучаю. На плечо ложится чья-то рука, я испуганно вздрагиваю и оборачиваюсь — за моим сиденьем сидят юные влюбленные, которые непонятно каким образом оказались позади, ведь при посадке они пошли в самый конец. — Позвони ему, ты ведь хочешь. Хватит ждать знаков свыше, звони, — Лера нежно улыбается. — Или я сейчас вместо тебя позвоню, — серьезным тоном, не глядя на меня, бурчит Лёша. — Да звоню я, звоню! — Воскликнул я и быстрым движением пальцев набрал заветный номер, который следовало бы переименовать из «Козел» во что-нибудь цивильное. — Алло, — звучит с той стороны провода, и я теряю дар речи. — Я скучал, — бархатистый голос проходит сверху вниз словно электрический ток, я сглатываю слюну и тихо, смущаясь, отвечаю: «Я тоже».       На заднем сидении хихикали юные влюбленные, но я не обращал внимания, ведь сейчас я слышу его голос, мы говорим о всякой ерунде, обсуждаем игры, книги и музыку.              Если кто-то спросит, счастлив ли я сейчас, то я, не раздумывая ни секунды, отвечу — да.