Занавес!

      Вот я уже сижу на его бедрах, медленно поправляю его волосы, касаюсь прохладными пальцами его горячей шеи, на которой висит кулон в виде быка. Он держит меня крепко, не дает упасть, улыбается, шутит и смеется так чисто, так искренне, из-за чего я смеюсь вместе с ним. — Будь ты щеночком, я бы тебя затискал, — сжимая щеки Марка, воскликнул я. — А я и не против, пусть я и не щенок, — Марк хитро улыбается. — Хотя… — Марк слабо кусает меня за палец, но тут же следом целует ладонь.       Я застыл. Такой вроде бы простой жест, но бабочки в животе тут же просыпаются, щекоча своими крыльями меня изнутри. Щёки налились румянцем, Марк смеется, переплетает наши пальцы, притягивает меня ближе и… — Эй! Это ты, а не я, пришел ко мне ни свет ни заря, сказав: «Я хочу усиленные до максимума тренировки, чтобы забрать гран-при на «Талариуме»!», а сейчас где-то в облаках витаешь! Очнись сам, иначе мне придется вызывать службу спасения — волшебный пинок! — Леон прерывает мои сахарные грёзы своим криком, который был совсем не агрессивным, а скорее разочарованным. — Извините, — я поправил хвостик и встал в первую позицию. — Когда ты обращаешься ко мне на «вы», я сразу чувствую, что у меня борода седая до колен отросла, прекращай, — морщится Леон, который сегодня пришел с двумя короткими косичками на голове.       Он оставался все таким же красивым и пугающим одновременно. Он ничего не спрашивал о произошедшем в отеле и моем сегодняшнем состоянии, не думаю, что это плохо, просто странно. В отличие от него, Солнышко позвонила мне и узнала причину. — Ну, Солнышко, ой, то есть Александра Викентьевна, не жалуется. — У каждого разные вкусы и предпочтения, — хмыкнул Леон, пронзая меня взглядом. — Вот и у меня предпочтение обращаться к вам уважительно, — слегка улыбаюсь, замечая легшую на лицо Леона тень. — Ты безжалостный палач, — Леон изображает слезы, но уже через секунду мы возвращаемся к занятиям.       Да, я действительно пришел рано, в полседьмого утра, мне посчастливилось встретить Леона, чтобы попросить его об усиленных тренировках. Леон сразу предложил мне поставить номер для «Талариума» и сейчас мы вместе придумывали историю, которую тут же пытались изобразить сочетаниями простых и сложных, безумно сложных, требующих определенной концентрации внимания, движений. — Включим этот трюк, или финт, не знаю я ваши эти молодежные слова, — изображая старческий голос, проговорил Леон. — Ближе к кульминации. — Хотите сказать, что ЭТО недостойно кульминации! — После выполнения трюка по мне уже градом скатывался пот, а мышцы буквально тряслись. — Ты же сказал, все по максимуму, — Леон, который даже не вспотел, улыбнулся мне. — Если мы сможем за неделю осилить большое количество таких максимумов, то, думаю, ты сможешь выполнить легендарный трюк, который придумал величайший и наикрасивейший артист балета, — Леон так расхваливал этого артиста, что было не трудно догадаться, кто же это. — Дайте угадаю, этот наикрасивейший и наиталантливейший, величайший человек искусства, — глаза Леона заблестели гордостью. — Я? — Леон сделал вид, будто не расслышал, а я тут же разразился смехом. — Шутки шутками, но лет через десять я смогу с гордостью сказать это и про тебя, а теперь вернемся к тренировкам, нам еще многое надо успеть. — Давай попробуем револьтад, знаешь, что это? — Да, я представляю, что мне нужно сделать.       В голове всплыли обрывки из концертов, где артист прыгает с переносом ноги через ногу и переворачивается при этом в воздухе. В горле встал ком, когда я подумал, что будет, если я упаду. Если я упаду, я, кажется, больше не встану. — Не смотри ты так испуганно, мы ведь не сразу прыгать будем, сначала посмотри и запомни, что и как ты должен сделать, а уже потом будем пробовать.       Мой страх из-за этого не уменьшился, но я немного успокоился. В конце концов, надо просто контролировать свое тело. — Давайте начнем, — я собрал свою волю в кулак и приступил к первому шагу на пути к своей цели.

***

      Вечером я даже идти не мог, поэтому я благодарен Леону, который подвез меня. Конечно, от нахождения в еще меньшем пространстве, чем в танцевальном классе, было еще больше мурашек и моего недовольства, но в целом я добрался до дома в целости и сохранности, провожаемый неприятным мне взглядом Леона до самого подъезда.       От таких усердных тренировок был еще один плюс — бессонница перестала быть моим частым гостем, вместо нее пришла неимоверная усталость, из-за чего все будни на предложения Марка прогуляться мне, скрепя сердце, приходилось отвечать «нет», но я рад, что Марк не обижается и понимает, как важен для меня «Талариум» (я ему и про своего бывшего друга рассказал, так что он в курсе). — Ладно, в следующий раз. Ты звони, если тебя нужно до дома довезти, — всегда в конце разговора говорил пианист. — Ты из Артема поедешь в Талло, чтобы покатать меня несколько метров? Я-то не против, но пожалей малышку, я ведь знаю, что ты ей отдыха не даёшь, — мы смеемся и, к сожалению, на этом моменте всегда прощаемся. — Спокойной ночи, я так устал, что прямо на кухне за столом усну сейчас, — я улыбаюсь и знаю, что Марк тоже.       Его улыбка чувствуется даже через расстояние, и это греет мне сердце. С Марком хорошо и умиротворенно, внутри летают бабочки, в голове скручивается сахарная вата. Видимо, как раз поэтому я не могу прекратить с ним говорить. Мы говорим часами, дарим тепло и ласку через пространство, строим маленькие планы и утопаем друг в друге. — Спокойной ночи.       И столько заботы и любви в этих словах, что теплая волна накрывает меня с головы до ног, хочется сказать еще много всего, но веки неумолимо тянутся вниз. — Марк, я… — Я знаю, я тоже. Молчим. Слушаем родное дыхание и нежно улыбаемся. — Ложись давай, чтобы мне не пришлось стаскивать тебя со стола и лишать малышку отдыха, — Марк хихикает, но я его уже не слышу, мои веки налиты железом, а стол сейчас, как пуховая перина, манит прилечь. — Похоже, ты не дошел. Прости за это, — грустный голос завершает наш разговор, связь обрывается.       Но мне уже все равно, мои мышцы расслабились, и я окончательно вошел в фазу сна.

***

      Ожидаемо, что на следующий день у меня болела спина и шея. Хорошо, что сегодня суббота, и я могу отдохнуть, наслаждаясь не твердой табуреткой, а пружинами раскладного скрипучего дивана. По крайней мере первую половину раннего утра. Вот и еще один плюс тренировок — у меня выработался режим дня. Встаю я рано, в шесть сорок пять утра ровно, и ложусь, как только поговорю с Марком, то есть в двадцать два сорок пять. — Кайф, — выдыхаю в то время, как выгибаюсь в спине, таким образом разминая ее. — Так-с, надо Марку сообщить радостную новость, что он сегодня повезет меня к родителям, — озвучиваю свои планы отражению в ванной. — Сказал же, что отвезет, если надо, вот и пусть везет. Туда-обратно съездим, часа три посидим, и можно будет отдохнуть. Но это все потом. Сейчас что главное? — Обращаюсь к отражению. — Правильно, холодный душ!       Использовав все свои запасы с моющими средствами, среди которых и шампунь с грейпфрутом, я отправился на кухню, но не заварить овсянку, а достать из холодильника тыквенный пирог, обильно украсить его взбитыми сливками и с огромным удовольствием съесть его, запивая какао без сахара. От удовлетворения я даже зажмурился. Пирог просто таял во рту! Еще один плюс от обильных тренировок — я могу есть, что хочу (в пределах нормы, конечно)! — Великая Терпсихора, прости мне маленькую слабость, — представляю будто рядом и правда сидит она, смотрит на меня укоризненным взглядом. — Эти маленькие радости заряжают меня отличным настроением! — Лицо Терпсихоры расслабляется, и улыбка освещает его.       После отличного завтрака, о котором я мечтал последние деньки, я набрал Марка и обо всем договорился, а уже после позвонил родителям, предупредив о приезде. Папа и мама были очень рады, что я приеду, а когда я сказал, что привезет меня Марк, то они обрадовались еще больше. — Вы в последнее время как братья стали, — лица родителей озаряет улыбка, а меня будто током ударило.       Родители ничего не знают о наших отношениях! Были бы они так рады, если бы я сказал, что мы с Марком вместе? Примут ли наши отношения? Я даже не могу представить, что скажет отец, а что же скажет, нет… Какой скандал устроит Антонина Павловна, если узнает? Холодок пробежал по телу, в горле встал ком. — Приезжайте вместе, мы будем рады, а отец в особенности. Он Маркушу давно не видел, — на этом моменте отец на заднем фоне что-то сказал. — Отец говорит, что соскучился по вам.       Сердце наполнилось теплом, но игла стыда все равно задела сердечную мышцу. Стало стыдно. Очень. Родители так тепло относятся и ко мне и к Марку, у нас в семье все наладилось, родители интересуются моей жизнью, часто звонят, заботятся обо мне, а я даже правду сказать не могу. Стыдно, что я скрываю от родителей самое важное в своем сердце — Марка.       Отец и мать любят меня и Марка, как своего второго сына, а что, если эта любовь испарится после открытия нашей тайны? Не зря ведь говорят, что от любви до ненависти один шаг. Чем больше я думаю о ситуации, тем больше страха вливается в мою кровь. — Да, я тоже рад. Ладно, я пошел собираться, пока-пока. — Пока, Левушка, ждем вас!       Звонок заканчивается, но он не обрывает мои мысли. Прикрываю ладонями лицо, пальцами надавливая на веки, тяжело вздыхаю и, резко выдохнув, скидываю руки с лица и начинаю собирать вещи, стараясь не думать больше о тайне, но повторяя про себя: — Когда же такие ситуации кончатся?

***

— Когда приедем, забудь о том, что мы не просто друзья, пожалуйста, — именно с такими словами я буквально залетел в малышку феррари. — Боишься сказать? — Марк смотрит так понимающе, будто сам об этом уже не раз думал. — Я тоже еще никому не сказал. Даже не могу представить, какой скандал закатит мама. — Давай пока подержим наши отношения в тайне? Счастье любит тишину.       Нежно сжимаю свободную от руля руку Марка, который сегодня одет в привычные вещи: свободную белую футболку и джинсы, но выглядит просто потрясающе. Возможно, это из-за его отросших волнистых волос, которые по длине, конечно же, были короче моих, но блестели на солнце так же потрясающе.       Контакт — глаза в глаза. Смотрим, улыбаемся, тонем друг в друге, переплетаем пальцы. — Значит, ты счастлив? — Неожиданно спрашивает Марк. Я, ни секунды не думая, отвечаю разливающимся по телу теплом: «Да». Марк улыбается еще ярче. — Кхм, значит, мы едем к твоим родителям, молчим о наших отношениях три часа и едем домой? — Удовлетворительно киваю. — Эх, — грустно вздохнул Карницкий, но ничего не сказал до тех пор, пока мы не удалились из моего двора. — Не умею я подводить темы, поэтому просто скажу. У меня есть отличная новость! — Если это не новость о твоем дипломе, то это не новость, а сплетня, — Марк лишь улыбнулся в ответ и продолжил. — Я, во-первых, в понедельник получу свой диплом… — А-а-а-а! Серьёзно? А! — Прерываю Марка своими воплями и кидаюсь на него с объятиями, из-за чего Марк журит меня, но я все равно очень рад за него. — Великая Терпсихора, я так рад! Я очень горжусь твоим успехом. В какой оркестр ты хочешь, тебя уже приглашали куда-нибудь? Или ты планируешь сольную карьеру? — Пока я тараторю, Марк улыбается. — Я как раз хочу об этом сказать, но ты просто не даешь мне вставить слово, — вроде бы и смеется, а вроде бы и немножко злится пианист. — Прости, — я затих. — Просто круто осознавать, что твой парень — лучший в мире пианист!       Я улыбаюсь и только через пару секунд понимаю, что я впервые назвал Марка своим парнем. Щёки сами залились краской, Марка это тоже смутило. Смешная получается картина: сидим, молчим, улыбаемся. — Кхм, так вот, — продолжает Марк, отошедший от смущения. — Во-вторых, я уже получил приглашение и согласился. — Вау, так быстро! — Я задумался. — Подожди, если тебя так быстро пригласили, то это было приглашение из Артема?       Мой мир переворачивается. Мы с Марком так и будем видеться по выходным, а, может, и то реже. Он в Артеме, я в Талло или вообще в гастролях на другом краю света. Любовь ведь не резиновая, чтобы тянуть ее с одного конца на другой. Она порвется и сломает нас. Нет, даже неразорвавшиеся узы сломают нас. Нас сломают неоправданные ожидания, обещания и в конце-концов чувства. Ком подкатил к горлу, от улыбки и радости не осталось и следа, под грудиной что-то болезненно запульсировало.       Казалось, что прошло больше минуты, но все эти мысли пролетели буквально за секунды. — Эй, ты чего загрустил? Я ведь еще ничего не сказал. Хотел тебя обрадовать, а ты хуже переваренного киселя. Я не останусь в Артеме. Талло — моя Родина, мой дом, ты, — слова Марка заставляют прийти в себя и все плохие мысли растворить. Я успокаиваюсь. — Мне предложили работу в Талло, да и еще не просто в оркестре, а работу в оркестре здания Большого Театра, а это значит… Да хватит смотреть на меня так, будто ты сейчас заплачешь. — Ты серьезно? — Сердце перестало болезненно ныть, голова пришла в норму, кома в горле будто бы и не было. Я счастлив. Очень. — Абсолютно. Мы еще и репетировать с вами будем, вы когда-нибудь репетировали с оркестром? — Припаркуйся, пожалуйста! — Счастливо выкрикиваю, пытаясь держать себя в руках. — Где я тебе на трассе припаркуюсь? — Тогда будь готов, что я сейчас тебя крепко-крепко обниму, — и я без лишних слов хватаю Марка в свои объятия, стараясь не сильно мешать его рукам. — Я так испугался, что ты уедешь опять, — непроизвольно начинаю шептать. — Но сейчас я так рад, что все так сложилось. Я счастлив, что ты будешь рядом. — Ты такой ребенок, — Марк не отвлекается на меня, смотрит на дорогу, но мягкий поцелуй в щеку ощущает, немного смущаясь в ответ. — Все мы дети в душе. — Ты прав, — немного погодя сказал Марк. — А теперь, ради Бога, дай мне спокойно довезти тебя до родителей! — Ох уж эти водители. Вас что, не учили водить в критических ситуациях? — Учили, но если эту критическую ситуацию можно вывести из критического состояния, то она не критическая. — Хоть музыку включить, что ли…       Слушая музыку, разговаривая, мы доехали до Лардо даже быстрее обычного. Нашему взору предстала потрясающая осенняя картина! Родительский деревянный дом стоял как и прежде, только наличники на окнах были покрашены белой свежей краской. Во дворе и вокруг дома стояли пожелтевшие кусты и березы, около крыльца лежала кучка тыкв, и стояли пустые ведра. Во дворе был накрыт белой скатертью столик, стояла лавка и две табуретки. На улице было тепло, что можно было спокойно ходить в олимпийке, не боясь заболеть. Видимо, родители решили так же, ведь мама уже ставила на стол кастрюлю, в которой наверняка была картошка. — Лёвушка, сынок! — Мама вышла из калитки и крепко сжала меня в объятиях. — Отец, Лёва приехал! — Из гаража тут же послышался скрип дверей. — Так коль все в сборе, то к столу звать надо, а не около ограды стоять, — улыбается отец, закрывая дверь гаража. — Ну и вымахали вы! В кого такие, непонятно! Мы с мамкой небольшие, твои такие же, — обратился он к облокотившемуся на капот малышки феррари Марку, который все-таки накинул тонкую кремовую ветровку, как я его и попросил. — Мы просто молока много пили в детстве, вот и выросли.       Марк улыбается, пока отец жмет ему руку и обнимает крепко, как сына. Мама все еще не выпускает меня, но когда отец просит освободить ненадолго сына ради отцовских объятий, то она не препятствует.       На столе стояли салат из свежих овощей, отварная картошка в накрытой полотенцем кастрюльке, нарезанная на кусочки соленая семга, лежал хлеб на скатерти, в графине еще теплый компот из ягод, рядом возвышалась горка из пирожков, как сказала мама, с яйцом и луком, а за столом сидели мы, изредка прерывая свои разговоры на еду. — Ешь давай, а то одни кожа да кости, тебя скоро ветром унесет, сынок! — Причитала мама, когда же я в надежде смотрел на отца, тот только ей поддакивал. — И лицо бледное, это явно витаминов и сна нехватка. Вон, рыбку ешь, она полезная.       Рыба, от которой Марк тактично отказался, ограничившись картошкой с салатом и пирогами, досталась мне. Как после первого кусочка исчезла вся рыба на тарелке, я не знаю. Она была действительно вкусная, прямо-таки таяла во рту! — Вон твой пирожок остался, доедай. — И ты туда же! — Со смехом обратился я к Марку. — Я уже рыбы наелся, в меня больше не влезает. — Да ну, а как кофе стаканами пить, так в тебя влезает, — я очень хочу надеться, что Марк хотел сказать это тихо, но у него просто не получилось. Мама тут же отреагировала. — Ты что, кофе пьешь? Ты это бросай, кофе, как сигареты, плохо влияет на организм. Ты себе так сердце погубишь. — Ма-ам, — усталым взглядом я посмотрел на Марка, в ответ он лишь посмеялся, поперхнувшись пирожком. Ну, хоть какая-то карма. — Ты меня не перебивай, мама лучше знает. Бросай сам, или я приеду и буду жить у тебя, чтобы следить за тем, что ты ешь и чем гостей кормишь. Женщины, знаешь ли, любят поесть, — мама посмеялась, а я хотел скрыться где-то под столом, потому что началась та стадия, когда все те нотации, что читали Марку, начинают читать мне. — Ты, конечно, не торопись с личной жизнью, но задумывайся. Все-таки без семьи совсем плохо, да и мы с отцом внуков хотим понянчить. — Мы с твоей мамой в восемнадцать уже поженились, а на следующий год родился ты, — отец присоединился к этому цирку. — Я это к тому, что никогда не рано, главное не опоздать. Тем более сейчас ты хорошо зарабатываешь, поэтому обеспечение семьи не будет затруднительным. — Ой, все. Хватит. Я сам разберусь со своей жизнью. У меня есть мечта и цель, к которым я иду напролом, семья мне сейчас вообще ни к чему.       Тема закрылась, все молчали, даже Марк перестал таскать пирожки с тарелки и замолчал, но пару секунд спустя отец завел новый разговор, в котором я рассказывал о своем туре и планах на будущее, где, конечно же, упомянул и то, что мы с Марком будем вместе работать. — Вы такие молодцы, мальчики! Я так вами горжусь! Вы прямо как братья! Я так рада, что ваши детские распри прошли, — радовалась мама, собирая со стола посуду. — А я с самого начала знал, что они будут лучшими друзьями. Хорошая дружба, она ведь с синяков начинается.       Я вспомнил нашу первую встречу с Марком, когда во дворе я надавал ему лопаткой в песочнице, а он в ответ обсыпал меня песком. Началась тогда драка карапузов, синяки мы получили просто потому, что падали на асфальт да спотыкались о бордюры. Раньше эти воспоминания наводили на меня злость, а сейчас я светло улыбаюсь, ощущая горячую ладонь Марка под скатертью, и чувствую счастье, бушующее светлыми волнами.       Если бы не эта драка в песочнице, если бы родители после разбирательств в том, чей ребенок начал драку, не подружились, то не было бы сейчас со мной рядом того, в чьих объятиях я забываю, кто я. С каждым днем я все сильнее осознаю себя, свои чувства, наши узы, и сейчас я с уверенностью могу сказать ему, что люблю его, что вот оно счастье, сидит, греет мою ладонь своей, мою душу своей улыбкой, а тело крепкими объятиями, после которых слова становятся ненужными символами. Наши чувства говорят сами за себя, и слова здесь излишни. — Ладно, мы поедем, наверное, уже вечереет, — я встаю из-за стола, под расстроенный взгляд матери. — Может, останетесь у нас, а завтра утром поедете? Вот уже и правда темно скоро совсем будет, мало ли, что может случится. Мы сейчас баню затопим, а вас в Лёвушкиной комнате уложим. — Вот-вот, — встрепенулся отец, уже порываясь идти топить баню. — Вальтом поспите, не помрете. — Ох, мам, у нас дела. — И слышать ничего не хочу! Не пущу вас по темноте ехать! Скажи им! — Обращается мама к отцу, который все еще стоит, порываясь бежать за дровами. — Вот-вот, мать права, — поддакивает отец. — Ну раз не пустят, значит надо оставаться, — Марк пожимает плечами, мягко улыбается. — Вот так бы и сразу! — Мама побежала с посудой в дом, а отец направился в дровник.       Мы с Марком сидим, молчим. Я устало вздыхаю. — Ты ведь из-за бани остался? — И это тоже. Здесь мы хоть немного, но побудем вместе, я совсем не знаю, что делать, когда тебя нет, а когда ты здесь, сидишь рядом, то мне и делать ничего не хочется. — Совсем ничего? — Заговорщицкая улыбка расползлась на моем лице. — Почти, — Марк улыбается, сжимая мою ладонь сильнее. — Ладно, пойдём, покажу наш маленький сад, огород, а потом научу тебя дрова в печь подкидывать, хе-хе, — я потащил Марка за руку из-за стола и направился в сторону садика, где мы выращивали кусты ягод, цветы и в самом конце у нас росла огромная, выше нашего дома в два раза, елка, одна ель, один кедр и три березы, в которые были вделаны качели (да-да, у папы моего хорошая фантазия, которая подсказала посадить все это здесь). — Вообще-то я умею, ты меня недооцениваешь, Марк демонстративно тряхнул волосами поднимая нос. — А, и еще, вальтом — это как? — У-у, а ты говоришь не недооценивать тебя, — кидаю в Марка первую попавшуюся шишку, в ответ получаю улыбку и три шишки следом.

***

      После неудавшихся попыток засунуть полено в печь мой живот готов был лопнуть от одолевшего меня смеха, Марк же смеялся вместе со мной, возможно, поэтому у него ничего не получалось. Кое-как запихав полено в печь, мы в слезах вышли из бани, где нас встретил отец, предлагая сыграть партию в картишки, пока баня топится. Мы согласились. — И валет козырный, ха! — Отец смеялся, пока мы собирали свои мозги в кучу, чтобы перестать проигрывать. — Ты жульничаешь! Нереально выиграть все двенадцать игр без жульничества! — Я взбунтовался. — Не-а, просто кто-то играть не умеет. Марк вообще будто первый раз карты держит, а тебя-то я лично сам учил играть, но ты тоже совсем плох, — отец сложил колоду и передал Марку для тасования. Я хоть и понимал, что отец прав, но проигрывать отказывался. — Ну, что ты, как петух нахохлившийся? Учись проигрывать, сынок. Не сдаваться, а именно проигрывать. Проиграть можно сражение, но не войну, понял?       Отец замолчал, Марк тасовал карты, я молчал пару секунд, но потом решил. — Давайте еще раз, я тебя все равно сделаю! — Марк раздает карты, а дух соперничества разгорается во мне все сильнее. — Хороший настрой, вот это мой сын! Правда, победить тебе меня не удастся, мал еще, — отец щелкнул меня по носу, я засмеялся, а следом щелчок получил и Марк. — Чтоб не ругались, — тут мы все засмеялись. — Давайте последнюю партию, и баня уже истопилась поди, мыться пойдем. Там, кстати, веники запаренные, можете пользоваться. — Ходи уже, пап.

***

Мы сидим на диване в зале, мама вяжет и рассказывает сидящему рядом Марку всякие истории из своего детства, с работы, ну и куда же без свежих сплетней о жителях Лардо. Я тоже слушал истории, наслаждаясь тихим стуком спиц, гулом телевизора и нервным дыханием Марка, которого я щекочу по ребрам. — Хватит, — не сдерживается Марк, но меня это не останавливает. — Ну, ты сейчас получишь! — Марк валит меня на диван, щекоча меня до слез. — Тц, — улыбается мама, покачивая головой. — Вроде уже и лет не мало, а все как малыши. — Х-хватит! — Вырывается у меня кое-как сквозь смех и слезы, но Марк непреклонен и щекочет до последнего — я скатываюсь с дивана весь красный, пытаюсь восстановить прерывистое дыхание и встать. — Иди водички попей, — мама снимает очки, складывает вязание и встает, чтобы раздать нам с Марком полотенца. Половицы заскрипели, и в избу вошел отец в полотенце вокруг пояса и резиновых тапочках. — Ну куда ты в тапках мокрых! Специально же дорожку положила, чтобы не по холодному полу босиком ходили! — Возмущается мама, отдавая полотенца. — Да тю, они ж чистые! — Отец плюхается на диван рядом с нами. От него пахло мылом и сосной. — Там жар стоит, ух! Веники получились ваще классные! Зря со мной в самую жару не пошли, ладно, бегите, пока тепло стоит, — папа упал на спинку дивана, берет чай с душицей из рук мамы, которая садится рядом, и с наслаждением выдыхает. — Хорошо!       Мы с Марком обмотались полотенцами, а то по двору в трусах ходить не очень круто, быстро выбежали из дома на улицу, где уже стемнело, но не настолько, чтобы можно было рассмотреть звезды, забежали с холода в уже теплый предбанник и, открыв маленькую дверцу, зашли в горячую, жаркую, с хода обволакивающую теплом и ароматом сосны баню. Мы повесили полотенца, взяли шапочки для бани и, усевшись на полках, вдохнули обжигающий воздух. — Я и не думал, что соскучился по субботней бане, — заговорил я, пытаясь взглядом найти ковш, чтобы поддать пару. — Хоть я и был в сауне неделю назад, но с баней это, конечно, не сравнится, — подал голос Марк, передавая мне ковш.       Мой взгляд упал на торс собеседника. Если подумать, то без футболки я вижу его впервые, и это «впервые» совсем не соответствует моим ожиданиям. — Это что такое? — Поднимаю взгляд на Марка, пытаясь не потонуть в зелени его глаз. — Что не так? — Перевожу взгляд на маленький животик и обратно на лицо Марка. — А, это. Это богатство, — смеется Марк, хлопая себя по животу. — Тц, не, ну я так не играю, — хихикаю вместе с пианистом, пальцами щекоча его по ребрам одной рукой. — Где твои мышцы, а? Почему у меня пресс есть, а ты как подушка! — Марк смеется от щекотки и отсаживается подальше. — Ну так все правильно! — Улыбается Марк той улыбкой, после которой явно последует какая-нибудь глупая шутейка. — Я-подушка, ты-доска, все в балансе! — Так и знал, что ты что-то глупое ляпнешь, — улыбаюсь я и возвращаюсь к своему изначальному делу — поддаю пару. — Хорошо-о! — Лёв, пододвинься ближе, у тебя на щеке что-то.       У меня все бабочки вмиг проснулись после его такого милого и родного «Лёв». Наверняка на щеке у меня ничего нет, но я поведусь на этот крючок, потому что сам хочу. — Что там? — Томным взглядом смотрю ему прямо в глаза, но Марк снова не соответствует ожиданиям — вытирает что-то на моей щеке, после же замечает мое разочарование. — Обычная грязь, что ты так на меня смотришь? — Марк в недоумении. — Эх, я думал, что это предлог, — вздыхаю. — Ты сам сказал ничего не творить, пока мы здесь, — пожимает плечами пианист. — Но здесь-то нас никто не увидит, — встаю с полки и для надежности закрываю шторочку на маленьком окошке. Марк улыбается, я сажусь рядом и кладу голову на его влажное плечо. — Вот за этим мне и не нужны мышцы, чтобы ты мог полежать на мне и отдохнуть, — Марк снимает шапочку, теребит мои мокрые волосы и целует в лоб. — Твои родители такие замечательны и добрые люди, я думаю, что им следует знать хотя бы о твоей ориентации, — резко переводит тему пианист, заставляя меня перестать предаваться сахарным фантазиям. — Возможно, я им и скажу, но позже. Мне нужно самому подготовиться, понять, как сказать это правильнее. Как только предоставится возможность, я постараюсь не сбежать от проблемы, а рассказать о ней, — с нежностью смотрим друг другу в глаза, улыбаемся. — Ты действительно вырос. — И за это я хочу получить свою заслуженную награду, — хватаю лицо Марка ладонями, как в тиски, и сладко целую. — Стоп-стоп-стоп. Мы такими темпами перегреемся здесь, да и… — Тихо, не порть мне настроение, — закрываю губы цвета персика пальцем и, оседлав бедра Марка, который явно находился в шоке, продолжаю говорить. — Мы и так не часто видимся, а я, хоть и зашиваюсь на тренировках, но скучаю, — шоковое состояние Марка сменяется милой улыбкой и волной нежности, исходящей от его прикосновений к моей щеке и его эмоций. — Если мы, не дай Всевышний, упадем отсюда или свалимся с перегревом, то виноватым будешь ты.       Мы смеемся и долго целуемся, что уже непонятно откуда исходит жар: от печи или разгоряченных поцелуями тел? Марк прижимается спиной к стене, крепко держит меня за бедра, но его пальцы, как и скрывающее пах полотенце, так и норовят соскользнуть с влажной кожи, поэтому он с каждым разом крепче сжимает пальцы, оставляя синяки на молочной коже. Я крепче держусь за плечи Марка, чтобы от испытываемой дрожи в теле не развалиться на кусочки. Так хорошо, так нежно и тепло, что бабочки в животе с ума сходят, в голове не осталось и частицы здравого смысла, там лишь розовая сахарная вата, которая с каждым прикосновением кожи к коже становится слаще и слаще, а сердце ускоряет темп с каждой новой дозой нежности. — Я… — пытаюсь сказать то, что на стенках моей души написано. — Я знаю, — обрывает поток мыслей Марк, чьи зрачки теперь похожи не на смешанный лес, а на темную тайгу, которая так и манит рассмотреть поближе, окунуться в эту атмосферу с головой.       Мы целуемся долго, забывая обо всем, из-за чего все тепло внезапно начинает скапливаться внизу живота. — Чёрт, — срывается с моих губ, когда я понимаю, что уже на пике просто от поцелуев и мнущих мои бедра пальцев пианиста. — Все нормально, — Марк слабо улыбается и, усевшись удобнее, и так, чтобы я не сваливался, освобождает одну руку, чтобы помочь нам обоим выплеснуть все нарастающее тепло. — Ох, — тело прошибает дрожью. — Чёрт!       Голос дрожит, вокруг воздух словно раскалился. Марк переходит на более быстрый темп, и вот, через пару минут мы уже лежим без сил: Марк на стене, поглаживая мою спину, а я на его груди, пытаясь отдышаться и пересилить дрожь в теле. — Честно, я не так все представлял, — встаю с полки, пытаясь набрать воды, чтобы вымыться. — Но так случилось, не думаю, что все должно соответствовать ожиданиям, иначе было бы очень скучно, согласись, — Марк встает с полки и помогает мне с водой. — Ты прав.       На выходе из бани нас встретило усыпанное звездами небо, а дома чай с душицей и мягкая кровать, на которой мы, конечно же, спали в обнимку, но родителям об этом пока что знать необязательно. — Хватит дышать мне в ухо! — пинаю Марка под одеялом, на что получаю смешки и извинения. — Просто ты приятно пахнешь, тяжело оторваться, знаешь ли. — Я пахну хозяйственным мылом и березовыми вениками, которыми ты меня чуть не убил, хватит чепуху нести, давай спать, нам рано выезжать завтра, — хоть и говорю так, будто злюсь, но на самом деле слышать такие слова было очень приятно. — Ладно-ладно, как скажешь, — Марк крепче прижимает меня к себе, покрывает поцелуями мою шею. — У тебя же завтра выходной, куда ты так торопишься? — У меня дома до сих пор стоит пара не разобранных коробок, а еще мне нужно в строительный магазин и пополнить провиант. А еще я очень хочу сходить с тобой в Черный Дракон. — Чур плачу не я, — касается пальцем своего носа Марк. — Тц, будешь объедать бедного танцора. — То есть, как объедать бедного пианиста, то нас все устраивает, — Марк щипает меня за бок, за что снова получает пинок. — Договорились, так и быть, покормлю тебя, бродягу, — поворачиваюсь к Марку, целую его в нос, отстраняюсь, рассматриваю блестящие зеленые глаза. — Мы целовались час назад, а мне все мало, — поправляю прядь Марка, упавшую ему на лицо, и переворачиваюсь обратно. — Все, хватит разговаривать, иначе я сегодня вообще не усну. — Спокойной, — шепчет Марк, прижимая меня к себе, утыкается носом в шею, целует и через пару минут засыпает. — Я… — так хочется произнести эти заветные слова, нашептать ему пока он спит. — Но ты и так все знаешь, — шепчу в никуда и быстро засыпаю в кольце любимых рук.