Занавес!

      Все дела успешно выполнены, мы с Марком только что вернулись из Черного Дракона сытые и довольные, сидим, смотрим вечерние новости по телевизору, где уже трезвонят о «Талариуме». Я сразу же переключаю канал. — Я и так об этом «Талариуме» каждый день слышу, надоело, — объясняю причину смены канала Марку. Он молчит в ответ. — Ты у меня, получается, останешься? Время просто полдесятого, — поднимаюсь с груди Марка, который в ответ на вопрос вздыхает. — Мне к девяти надо быть в Артеме, это, получается, мне в шесть минимум вставать, — Марк явно не хочет уходить, как и я не хочу, чтобы он уезжал сейчас. — Вот и встанешь в шесть, не сломаешься. — Ложусь обратно на Марка, слушаю биение его сердца и купаюсь в волнах спокойствия и умиротворения. — Ты уже думал, куда из общаги будешь переезжать? — Да, буду снимать квартиру, к матери не вернусь, но навещать буду.       Молчим, смотрим какую-то оперу по телевизору. В голове вертится одна мысль, но высказать ее сразу я не решаюсь. Пару секунд раздумий, выделение плюсов и минусов, и вот я представляю Марку выгодное предложение. — У меня появилась маленькая идея. Может, ты лучше сюда переедешь? Ну, тут до Большого пешком можно дойти, кофейня рядом, да и мне за квартиру платить меньше. — Хитрец, так и скажи, что деньжат сэкономить хочешь, — я показываю Марку язык, он улыбается. — Ты внезапно как-то это предложил, но я не думаю, что это плохая идея. Думаю, нам двоим места в однушке хватит, поэтому жди завтра с вещами.       Улыбаемся друг другу, оставляем на губах легкие поцелуи, переплетаем пальцы, через пару минут одновременно зеваем. — Когда на работу выходишь? — Во вторник сразу же. Уже не терпится на репетицию с оркестром? — Марк лениво перебирает мои волосы, снова зевает. — Честно говоря, мне уже спать не терпится, — хихикаю я и встаю, чтобы взять вторую подушку и плед. — Мне лень доставать постельное, я слишком устал, и ты тоже. — Истину глаголешь, — улыбается Марк, принимает подушку и накрывает нас пледом. — Мы на тюленей похожи, — зеваю и следом смеюсь. — Не, на шаверму, — Марк вырубает телевизор.       Тьма накрывает нас с головой, и мы, не сопротивляясь, входим в ее руки, быстро засыпая в объятиях друг друга. Марк снова уткнулся в мою шею, но открывать глаза и рот, чтобы пожаловаться на это, мне было лень.       На утро была пасмурная погода, я проводил Марка утренним кофе и поцелуем, но сам уснуть после из-за мелкого дождя не смог, поэтому начал собираться на тренировку. — Боже, — смотрю на дату на телефоне и поражаюсь увиденному. — Осталась всего неделя! Надо торопиться! Сегодня же сделаю этот револьтад, и будем переходить к чему-то более грандиозному.       Леон одобрил мой настрой, добавив, что если сегодня удастся сделать трюк, то будем разучивать и оттачивать саму танцевальную программу, которых будет три. — Сначала будут выбирать три группы по десять примерно человек из общей толпы, из этих групп выберут по победителю, распределяя их попутно по трем местам. Основная часть закончится здесь, дальше будет битва за гран-при, где соревноваться будут только трое — победители основного тура. Понимаешь? — Объясняет Леон во время разогрева. — Ногу чуть сюда, — Роуфер крепко, хотя этого и не требовалось, обхватывает мое бедро одной ладонью, а другой икру, и поворачивает, скользя взглядом от бедра до носка стопы. — У тебя замечательные ноги, — улыбается Роуфер, игнорируя мой непонимающий взгляд. — Так что там про программу? — Перевожу тему, чтобы поскорее отвлечься от сегодня особенно странного Леона.       Леон встает и продолжает разговор, в красках описывает предстоящие три номера, которые с каждым, так сказать, уровнем становятся ярче и сложнее. — В самом начале тебе может показаться, что ты без проблем пройдешь, но не стоит забывать, где ты. Мельчайшая ошибка, мельчайший недочет, — в подтверждение своих слов он сжимает указательный и большой пальцы. — И ты выбываешь, — он щелкает пальцами, будто стирает все шансы. — Ты утрируешь, — шокировано утверждаю я. — Совсем нет, Лёв. Будь готов к тому, что с победой тебя не поздравит никто, — Леон делает паузу и после ослепительно улыбается во все тридцать два. — Кроме меня, конечно. Разогрелся? Тогда давай повторим теорию, а потом будешь прыгать.       После двукратного падения, я получил пару синяков на конечностях и новый трюк в своей копилке. Для меня сделать револьтад оказалось схоже с умением кататься на велосипеде — сделал один раз и на всю жизнь запомнил. Роуфер похлопал меня по плечу и сказал, что теперь всю неделю мы посвятим трем программам, «теорию» которых мы должны выучить сегодня, а оставшиеся пять дней делать из этих неограненных алмазов — драгоценные камни. — Может, тогда сегодня подольше задержимся, чтобы сразу хоть что-то отточить? — Спросил я в обеденный перерыв. — А смысл? Ты устанешь, утром придешь хуже переваренного киселя, и что я буду с тобой делать? Мне нужна твоя трезвая голова и отдохнувшее, готовое к работе тело. — Мне мгновенно стало стыдно за свое глупое предложение. — Ну, что ты нос повесил? Это хорошо, что ты готов работать чуть ли не без сна, но отдыхать все-таки нужно, — Леон смотрит на часы, из-за чего я откладываю свой контейнер с едой, отключаю инет на телефоне; до этого я получил фотку от Марка с дипломом в руках и поздравил его. Мы с хорошим настроением направились в зал.       Сердце трепетало от радости за пианиста, от изучения новых потрясающих, переходящих друг в друга плавных движений, в груди пылало, облизывая своими огненными языками грудную клетку, фиолетовое пламя, затягивая мое здравое сознание все глубже и глубже, оставляя на поверхности лишь оголенные чувства. Я будто бы целую вечность не танцевал! Наслаждение наполняет каждую клеточку моего тела, шире раскрывает легкие и заставляет тело двигаться не под команды разума, а отдаться власти манящей пальцем музыке. Она обволакивает меня, расслабляет каждую мышцу, избавляет от таких ненужных сейчас костей и подкидывает дров в пышущий жаром костер.       Я отключился.       Веки открылись, возвращая меня из мира своей души обратно в реальность. Леон стоит у станка, наблюдает за мной, рассматривает с таким интересом, будто я призрак. Солнце выходит из-за облаков, заливая светлый танцевальный зал ярким светом, освещает мое лицо, заставляет волосы блестеть, переливаться. Леон молчит пару минут, потом задает вопрос. — И часто тебя так вырубает? — Я не могу сказать точно, — медленно начинаю я. — Это как наваждение… Но не переживайте, я не отключаюсь насовсем! На выступлениях я тоже в основном отключаюсь, но все проходит хорошо. Я помню все, что должен сделать, и не «засыпаю», — на последнем словом пальцами показываю кавычки. — Честно говоря, я впервые такое вижу, — Роуфер замолкает на пару секунд, явно прокручивает в голове случившееся еще раз. — Это круто, черт возьми! Ты вроде бы делаешь простые движения, но они так сливаются, что я понимаю твой язык тела, хотя я уверен, что историю ты заранее не придумывал. Это действительно потрясающе… — Леон задумался. — Третью программу давай пока не трогать, разберем только первые две, — Роуфер словно забыл о произошедшем, и мы вернулись к программам.       В десять мы закончили с балетом, кое-как переоделись, я чуть кубарем не свалился с лестницы из-за дрожащих уставших ног, но Леон, слава Всевышнему, поймал меня за худи. — У-у, давай довезу тебя.       Спорить с Леоном не хотелось. Я слишком устал. Пока он проезжал во двор моего дома, я все выискивал глазами малышку, но так и не нашел. Видимо, Марк не приехал. Роуфер остановился, задал вопрос и поставил меня в ступор. — Не хочешь в свой выходной перед «Талариумом» сходить поесть куда-нибудь?       Что? Я? С тобой? Да не в этой жизни! Как преподаватель, ты отличный человек, не спорю, но вот как простой смертный ты мне неприятен. У меня от одного твоего взгляда мурашки, я в твоем автомобиле дышать не могу из-за тебя, а еще последнее время ты ведешь себя страннее обычного! У меня закрадываются подозрения, но я очень хочу ошибаться. Очень. — Кхм, — после долгой паузы, я прочищаю горло, готовясь вновь отказать. — Нет, спасибо, люблю есть в одиночестве, — притворно улыбаюсь милой улыбочкой и вылетаю из машины.       Леон явно хотел что-то сказать, но лишь опустил окно и попрощался. Я не ответил.

***

— Как себя чувствует свежеиспеченный пианист? — На заднем фоне шумно, но Марка хорошо слышно. — Отлично, вот вещи собираю. — Я думал, ты сегодня уже приедешь, а ты только завтра, получается, и то после работы, эх… — Грустно вздыхаю, натянув по горло одеяло. — Ты где-то в клубе? Так громко музыка играет. — Да не, это в соседней комнате вечеринка. — На которую ты пойдешь, — утверждаю, а самому как-то неприятно в груди стало. — Пойду. Мы все-таки празднуем получение диплома, — я спокойно слушаю, но почему-то в уставшей голове возникают плохие мысли. — Я пить не буду, ничего не случится, — пытается обосновать мое молчание тревогой Марк. — Да я не об этом, просто…       На том конце слышно, как кто-то пинает дверь, женский голос пытается перекричать музыку: «Марк! Чё ты так долго? Давай шустрее панталонами шевели, там уже фанты начинаются!». Пианист говорит, что скоро будет. — У вас и девушки, значит, учились, — сухо констатирую факт. В груди кольнуло. — Красивые, наверное. — Красивые, — отвечает Марк. — Нигде на свете таких не сыщешь. У каждой все при себе, а еще и умные, — Карницкий смеется, а мои глупые мысли отступают, я начинаю смеяться вместе с ним. — Лёв, ты все сам прекрасно знаешь, зачем думаешь о всякой фигне? — Прости, — улыбаемся друг дружке через телефон. — Ладно, беги на свою последнюю студенческую вечеринку. — Отдыхай, львёнок, о глупостях даже не думай. Мы оба знаем истину, а истина, как ты знаешь — одна для всех, в отличие от правды, которая… — Если ты продолжишь рассуждать, то я усну с телефоном, — прерываю Марка и, отправив его к друзьям, моментально засыпаю со спокойной душой.       Утром я получил сообщение: М: Ты когда заканчиваешь тренировку? Я тебя заберу.       На меня нахлынула огромная волна нежности, на губах расцвела улыбка, в животе залетали бабочки. Л: Я заканчиваю после десяти, конкретнее смогу сказать только когда закончу. Лучше езжай домой, сумки разберешь, отдохнешь, ключи я тебе на перерыве отдам. М: Тебя точно не нужно забирать? Просто ты говорил, что после тренировок совсем без сил… Л: Давай я напишу, ок? М: Ок.       На тренировку я летел, как на крыльях, правда окрыленным я был не от утренней переписки, а от своего опоздания. Леон ничего не сказал, лишь попросил быстрее переодеваться. — Я вчера поразмышлял над твоим «отключением» и хочу тебе предложить поэкспериментировать. Поставлю тебе лишь половину программы, а кульминацию ты сымпровизируешь, — идея показалась мне сомнительной, но Леон был уверен в своем решении, я лишь удивился и отнесся с недоверием. — Если все получится, как я предполагаю, то с этой интересной программой ты выступишь на первом отборе, чтобы не рисковать. Что скажешь? — Я бы сказал, что не в восторге от идеи, но я просто согласился, что нам нужно попробовать.       Мы поставили обговоренную часть танца, и на кульминации случилось то, чего так жаждал Леон — тело двигалось само, оставляя реальность далеко позади. Роуферу понравилась моя кульминация, а я начал переживать, что не смогу сделать так же на конкурсе от волнения. — Может, не стоит так рисковать? — Аккуратно спрашиваю Роуфера. — Нужно же когда-то начинать экспериментировать, — Леон будто не замечает моих опасений, беспечно улыбается и пытается перевести разговор, но я жертвовать своей целью ради его экспериментов не собираюсь. — Да, но ты сам сказал, что там не детский сад, что там лучшие из лучших! Так какого черта ты на мне эксперименты решил проводить во время «Талариума»! — Сам не замечаю, как срываюсь на крик, внутри все дрожит, как осиновый листик на ветру, в глазах скапливается ненужная сейчас влага. — Ты сказал, что поможешь мне выиграть, а сам даешь чертову импровизацию! Мне нужна победа, а не соседнее место рядом с пьедесталом! — Сердце бешено стучит в груди, тревога течет по сосудам вместо крови.       Леон пару секунд молча осматривает меня с ног до головы, задерживает взгляд на моем лице, меня пробирают мурашки, он смотрит в мои фиолетовые глаза, и мне становится совсем нехорошо, моментально увожу взгляд, но возвращаю обратно, пересиливая дрожь в теле. Пытаюсь выглядеть уверенно, во взгляде нет страха, лишь моя правда. В черных глазах Роуфера нет ни смеха, ни раздражения, в его глазах плавают мысли, которые я не могу прочесть. Внезапно он сгибается пополам и начинает громко смеяться. Я растерялся. Приступ кончился также неожиданно, как и начался. — На мне клоунского костюма вроде нет, — пытаюсь как-то переварить увиденное с помощью шутки. — Но выглядел ты очень забавно, — Леон улыбается. — А еще я безумно рад, что ты перешел на «ты», — он подходит ближе, раскрывает руки для объятий, но замечая мой удивленный взгляд, выносит вперед руку для рукопожатия. Мы пожали руки, хотя чувствовалось это не как рукопожатие, а так, будто меня облапали.       Свершился обеденный перерыв, мы с Марком встретились в коридоре, дали друг другу «пять», пару минут поболтали и разошлись по своим рабочим местам.       Тренировка окончилась в одиннадцать, я снова чувствовал себя переваренным киселем, но кубарем с лестниц падать не решился. — Подвозить тебя до дома вскоре войдет в мою привычку, — ждет меня возле гардероба Леон, от которого я пытался избавиться, оставшись в раздевалке подольше.       Я вспомнил все маты, которые слышал, и, вздохнув полной грудью, со спокойным лицом подошел к Роуферу. — Извини, я хотел бы пройтись пешком. Мне нужно воздухом подышать. — Ты на ногах еле стоишь, — ласково улыбается Леон. — Пошли.       Я задумался. Да, Леон мне неприятен, но я же не умер от пары поездок с ним до дома, так? Ну, и что, что сегодня он доставил мне больше мурашек, чем за все наши тренировки? Я устал, а потому не стал спорить и позволил отвезти себя домой. Роуфер довез меня в тишине, сказав лишь напоследок, перегнувшись через открытое окно: «Твоя импровизация была шикарна уже дважды, неужели ты так неуверен в себе, что пророчишь провал?». Я развернулся у самого входа в подъезд, подошел ближе к его белой тойоте камри. — Я уверен своих силах, в том, что я учил и делал, а не в импровизации для главного конкурса страны! — Эх, ладно, сдаюсь перед натиском твоей самоуверенности! Поставлю тебе кульминацию завтра! — Поднимает руки в сдающемся жесте. — Надо будет придумать что-то такое, что покажет всю красоту твоих потрясающих ног, а еще… — дослушивать я не стал, вбежал в подъезд, поднялся по лестницам на одном дыхании и резко открыл дверь в квартиру без ключа. Кровь кипела злостью. — Ведет себя, как шут гороховый! Бесит! Сколько можно! — Начинаю разговорную терапию прямо с порога.       С кухни выходит Марк в синей футболке и домашних шортах с полотенцем на плече. Его глаза были какими-то беспокойными, по лицу сразу можно сказать, что ему не терпится что-то спросить. Сейчас ему даже неинтересно, почему же я с порога ору, как юродивый.       Когда я замолк, он наконец спросил: — Ты не хотел, чтобы я тебя забирал, потому что у тебя уже есть личное такси? — Понимает взгляд зеленых глаз, от которых повеяло прохладой. Он говорит тихо, чуть ли не шепчет. — Ох, — вздыхаю, крепко сжимаю глаза и вдыхаю, следом открываю глаза вместе с выдохом. — Я скажу банально, но… Ты не так все понял. Тем более, как ты мне вчера сказал, ты знаешь истину, — Марк смотрит также, ни одна мышца на лице не дрогнула. — Это мой безумный тренер, который тренировал наш коллектив во времена тура, а меня сейчас готовит к «Талариуму». Он ужасно странный, у меня от него мурашки по коже, иногда ведет себя, как клоун, но он знает свое дело. Я тебя прошу, не будь мной, не дай глупым мыслям скушать тебя, потому что это хочу сделать я. — Улыбаюсь ему, вкладываю всю нежность, любовь в нее. Марк оттаивает, слегка приподнимает губы в улыбке и ласково так спрашивает: «Чай будешь?». — Не-а, я в душ и спать, иначе усну прямо на пороге, — сладко зеваю и скидываю свои кроссы.       Я засыпаю сразу же после легкого поцелуя в лоб.

***

      Оставшиеся дни я провел в таком же режиме, только на работу я теперь ходил не один, а на завтрак приходилось заливать кофе в две кружки. Леон все же поставил, на мой взгляд, очень сильную программу с потрясающей кульминацией, которую я быстро освоил. И вот наконец-то настал долгожданный выходной, который я планировал провести не иначе как в руках самого прекрасного парня. — Эй, — сквозь улыбку говорит Марк, которого я ловлю в объятия сразу после пробуждения. — Я тоже рад, что ты свободен, но если ты меня не отпустишь, то съем я не яичницу, а тебя, — Марк высвобождается из объятий и, поцеловав меня в нос, сбегает на кухню.       Я потягиваюсь на кровати, рассматриваю солнечную погоду за окном, все еще не могу осознать тот факт, что завтра уже свершится «Талариум», где я докажу всем вокруг, что я талантлив, что музыка и я сплетены красной нитью судьбы, что Терпсихора мне как мать родная. — Триумф близок. Король свергнет шута и займет свой трон, — бурчу себе под нос, уже ощущая в руках невидимую корону победителя. — Чего ты там бурчишь? Вставай, уже пол-одиннадцатого, — опираясь о косяк, жуя бутерброд, на удивление разборчиво говорит Марк. — Я всю неделю, как белка в колесе, работал, сегодня у меня заслуженный отдых, поэтому из кровати выходить я не собираюсь, — демонстративно заматываюсь, как в кокон, в одеяло. — Значит, все бутеры съем я, а ты сиди голодный. — А с чем бутеры? — высовываю голову из одеяла. — С лососем? — Рассматриваю последний кусочек от бутерброда в руках пианиста. — И творожным сыром, — говорит уже по пути на кухню Марк, а я быстро встаю и бегу в душ, ведь бутербродики с рыбкой — святое.       После завтрака мы вернулись на диван, включили утренние новости. — Тебе взять билет на «Талариум»? — Отвлекаю от просмотра Марка. — Возьми, я как раз в четыре закончу, схожу поем и приду. Тебе большой или маленький плакат нарисовать? — Внезапно спрашивает Марк, сбивая меня с толку. — Плакат? — От удивления поднимаю брови. — Ага, и слова на нем будут такие… — Марк задумался. — Честный артист у нас Лев — не способен он на блеф, — с поднятым вверх указательным пальцем изрекает первую попавшуюся рифму пианист. Я засмеялся. Марк следом. — Если ты придешь с таким плакатом, то обеспечишь мне только проигрыш, потому что я от смеха на сцене загнусь. — Вот, побудешь в моей шкуре. Ты хоть плакатов не держал, но очень комично выглядел, — Марк улыбается, ерошит мои все еще влажные волосы, у меня внутри душа светится, сердце подрагивает, а в кровь столько нежности нахлынуло, что, кажется, я от нее лопну. — Я сегодня к маме съездить планировал, не хочешь со мной? — Неожиданно предлагает Марк.       В голове проносится вечно недовольное лицо, холодная бледная кожа и леденящие душу глаза Антонины Павловны. Марку отказывать не хочется, а встречаться с его мамой тем более. Однако, чем быстрее Антонина примет меня хотя бы как друга ее сына, тем меньший скандал произойдет в итоге. Да и Марк вот недавно виделся с моими родителями… — Поехали, — через пару секунд отвечаю Марку. — Но ты сыграешь мне на рояле! — Что ты хочешь послушать? — Лунную сонату хочу, — в мыслях возникает самое первое мое знакомство с этой композицией, сердце начинает биться чаще. — Хорошо, но я сыграю только первый акт, не хочу, чтобы ты заплакал, как в прошлый раз, — Марк целует мою макушку, по телу пробегают приятные мурашки. — Так и скажи, что тебе лень играть ее полностью, — хватаю Марка за бок, из-за чего тот вздрагивает. — Ты меня до инфаркта доведешь, — улыбается Марк и стартует команду собираться.

***

      Пребывание в доме Карницких оказалось не таким плохим, как я представлял. Антонина выглядела слегка помятой, но это не помешало ей напоить нас чаем, Марку сыграть симфонию, от которой Антонина, скрывая слезы, пришла в восхищение. Весь вечер Антонина не сводила глаз с сына, лишь иногда кидала льдинки в мой адрес. Прощались мы долго. — Ух, выдалось все лучше, чем я ожидал, — закончил я высказывать свое мнение о поездке Марку, поднимаясь по лестницам подъезда. — Сейчас приму ванну, завернусь в пледик и буду отдыхать, — мечтательно прикрываю глаза. — А кто обещал со мной фильм посмотреть? — Это я тоже включил в свой отдых, как и тебя рядышком, — улыбаюсь Марку, снимаю верхнюю одежду и бегу набирать ванну.        Расслабившись в горячей воде, которую Марк окрестил кипятком, я чуть не уснул, но хорошо, что вода имеет свойство остывать. Я завалился на диван, начал искать фильм, а пока в душе напевал песенки пианист, я заварил еще и чаю с молоком. — А мне чай не додумался заварить? — Сушит волосы полотенцем Марк. — Не-а, чайник еще горячий, иди сам сделай, — демонстративно разваливаюсь на диване, Марк вздыхает и идет на кухню, возвращается уже с чаем. — О вечерних поцелуях можешь забыть, — садится на свободный кусок дивана пианист. — Плохая шутка, несмешная, — хватаю Марка за бок, когда тот отставил чай в сторону. — Я же знаю, что ты не обиделся, — хитро улыбаюсь.       Начинаю щекотать Марка, из-за чего тот смеется, валит меня на диван и быстро целует. Я целую в ответ, углубляю поцелуй, улыбаюсь. Отстраняемся, чтобы насладиться моментом, смотрим в глаза, тонем друг в друге, сплетаем крепче души, закрепляем узы с каждым поцелуем все сильней. Вновь целуемся, медленно, смакуем каждый момент, а бабочки внутри с каждой секундой все сильнее беснуются внутри, о стены души бьются, вырваться пытаются. По телу проходит волна тепла, по губам родные губы, по животу его теплые ладони, мои пальцы тонут в его волосах. Пытаемся надышаться, в воздухе пахнет чем-то сладким, густым, в голове туман будто бы, а внизу желание собирается. Зрачки затапливают радужку то ли от темноты в комнате, то ли от похоти. — У тебя есть презервативы? — Сам свой голос не узнаю, но, о чем спрашиваю, понимаю.       Марк смотрит пару секунд, оглаживает ладонью щеку, заглядывает вроде бы в глаза, но почему-то такое ощущение, что в душу смотрит. — Уверен? — Звучит из его уст, сжимаю его ладонь в своей, в глазах ни капли страха, смятения, киваю. В глазах напротив огонек загорается.       Марк глубже целует - у меня сердце остановиться грозится, осторожно ласкает оголенные бедра, любуется слегка заметными синячками от пальцев на них же, которые неделю назад сам же оставил, снимает мою футболку, покрывает шею поцелуями, делает все нежно, медленно, аккуратно, не оставляет ничего не память, кроме этих сладких минут. — Ты прекрасен, — целует внутреннюю сторону молочного бедра Марк, а я только сейчас осознаю, что это на самом деле происходит. В голове мелькает чувство стыда, но Марк будто чувствует нарастающую в груди тревогу, он успокаивает, вновь медленно целует, поглаживает кожу, спускается ниже, на каждом миллиметре поцелуи свои оставляет, которые цветами чудесными расцветают, расслабляет меня, успокаивает. И я забываю про стыд, про все вокруг! Сейчас существуют лишь наши искрящиеся чувства, влажные тела, дрожь в моих коленях и единение.       Наши сердца связаны цепями, наши души красными нитями обвивают запястья, тела получили единение, а судьба радуется своему сбывающемуся плану. — Я, — говорить, дышать, чувствовать эти разрывающие тебя эмоции, прикосновения, движения — тяжело. Слеза катится по щеке. — Марк, знаешь, я…! — договорить мне не дает накрывшая меня волна удовольствия, которая прошла словно электрический ток по всему телу, заставляя каждую клеточку дрожать. — Я знаю, знаю, — тяжело дышит, целует в шею Марк, проводит пальцами по голой спине, позвонки пересчитывает. — Я тоже, Лёв, я тоже, — падает рядом, прижимает ближе тот, кто стал для меня вторым смыслом жизни, тот, с кем я обменял свое сердце на его чистую, искреннюю любовь. Я не уверен в «Талариуме», но я уверен в наших делимых на два чувствах.