Занавес!

      Утро встретило меня бьющим в глаза через окно солнцем. — Марк, блин, ты почему жалюзи не опустил вечером, — поворачиваюсь к пианисту, который все еще спит, и солнце ему совсем не мешает. Его волосы растрепаны, губы чуть приоткрыты, ресницы подрагивают. Затихаю, любуюсь им. — Доброе утро, — шепчу, опаляя горячим дыханием ушко пианиста, а в следующую секунду оказываюсь в крепких объятиях, из-за чего в спине появляются болезненные ощущения. — Ащ! — Марк открывает глаза и хриплым голосом интересуется что со мной. — Вот в следующий раз, когда я буду сверху, ты узнаешь, что со мной, — Марк улыбается, целует меня и отвечает коротким: «Я не против». — А теперь пусти меня, мне совершенно неудобно в таком положении, — улыбаюсь и, слегка морщась от несильной боли, направляюсь в душ, а после на кухню, где варю овсянку на молоке, от которой Марк тактично отказывается. — Ты ко скольки часам будешь в Большом? — Марк уже собирается на работу. — К двенадцати, спокойно соберусь и подготовлюсь, — стою в проеме, ожидая, пока Марк обуется, чтобы проводить его. — Пересечемся сегодня только на самом «Талариуме». Ты только дождись меня, когда я закончу, хорошо? — Целую Марка в щеку, когда он открывает дверь. — Куда ж я без тебя, — пианист улыбается, целует меня на прощание и уходит.

***

      После всех наставлений, пожеланий удачи от Леона и родителей, которые сегодня не смогли приехать, что меня немного огорчило, я все еще не мог поверить, что «Талариум» действительно начинается через час. На мне уже надет костюм холодного светло-зеленого оттенка с воздушными молочными от локтя рукавами, вышитыми серебристыми нитями узорами на груди и животе, без воротника, на низ были выбраны классические белые лосины. Волосы я впервые укладывал сам, обычно это делала Лера, но я считаю, получилось довольно неплохо, баночка с лаком все-таки не зря лишилась половины своего содержимого. Рассматривая себя в зеркало, на лице я совсем не вижу легкой неуверенности, дрожи в легких и того, кто маленькой иголочкой покалывает все мое тело; в этой фиолетовой гуще в отражении я не вижу страха, я вижу костер, что медленно тлеет в ожидании.       Стук в дверь отрывает меня от изучения внутренних ощущений, я прошу войти стучавших. В двери входят те, с кем мы давно уже не виделись и кому я сейчас безумно рад. Радость затапливает мою голову, и я расплываюсь в счастливой улыбке. — Вы не представляете, как я рад вас видеть! — Встречаю друзей крепкими объятиями. — А ты не представляешь, как трудно было к тебе попасть! — Устало выдыхает Ландыш. — Хорошо, что Солнышко проходила рядом и пропустила нас, — я немного удивился, но потом понял, что Александра Викентьевна никак не могла пропустить «Талариум» по многим причинам, одна из которых заключается в том, что я один из участников. — Ух ты! — Лера с интересом осматривает мою прическу, Флавицкий так и стоит у дверей. — Сам делал? Тут немного плоховато получилось, но в целом смотрится отлично. Горжусь тобой, — слова Ландыш летели мимо моей головы.       Я вспомнил последний разговор с другом, как мы оба вспылили и как не общались после этого. Стало стыдно, совесть начала припоминать то, как я веселился, совсем позабыв о друге и о том, что хорошо было бы извиниться. Видимо, не одного меня сейчас съедала совесть, потому что Лёша подошел ближе и крепко по-дружески обнял. Я не долго думая прижал друга в ответ. — Извини, я правда тогда не должен был все это говорить, — отпускает меня из объятий Лёша, а я разрыдаться готов. — И ты меня прости, я тоже был неправ; и себя, и тебя с этим «Бардо» достал, — я улыбнулся Лёше и протянул ему мизинец. — Мир? — Дружба, жвачка, — Флавицкий скрепил со своим мизинцем мой. По его лицу было заметно, что эти извинения свалили с его души тяжелый камень, оставляя на лице счастливую улыбку. — Ну, слава Всевышнему, случилось! Я уж думала, вы так и не поговорите, — улыбалась Лера, восседая на стуле у зеркала. — А откуда…       Ландыш не дала мне задать вопрос, сразу же ответила. — Вы не списывались и не созванивались на выходных, поэтому ответ Лёши о твоей занятости меня не убедил. Вот я и решила, что надо бы вас помирить, потому и пришла сюда, и этого притащила.       Мы молчали пару секунд, переваривая информацию и слегка улыбаясь. — Спасибо, Лер, — я первым поблагодарил Леру, но в отличие от Лёши не так бурно. — Да что уж там, — отмахивается Ландыш. — Ты видел, кто в судьях сидит? — Неожиданно спрашивает Лёша. — Я знаю, что там сидит Леон, Климова, Крупская, а остальных я только одним глазком видел, когда шел в гримерку.       Все судьи были в официальном, черно-белом дресс-коде, даже женщины вместо платьев надели брючные костюмы. Среди судей, считая Леона, трое мужчин и трое женщин. Две из женщин, Климова Оксана и Крупская Ангелина, раньше работали артистками балета, но из-за полученных травм приостановили свою деятельность и перешли в судейство и преподавание. Остальных я видел впервые. — Остальные новенькие в судействе, но в сфере балета чуть ли не с рождения. Я нарыл немного информации, но не думаю, что она полезная. Скажу только, что остальные судьи очень и очень придирчивые. — Как будто остальные не будут придираться. — Будут, но эти сильнее. Прошу тебя, будь сосредоточен, — просит Флавицкий. — Ну что ты его пугаешь! — Восклицает Ландыш. — Лёв, не переживай, просто танцуй так, как всегда это делаешь. С душой, самое главное! Мы желаем тебе победы и держим за тебя кулачки, — Лера демонстрирует два сжатых кулачка, как и Флавицкий чуть позже. — Ладно, артист, мы в зал пойдем, а то у тебя еще один поклонник под дверью ходит, — под дверью и правда была тень, но догадаться, кто там, было несложно. — И про этого поклонника ты нам все обязательно расскажешь в среду за чашечкой чая в честь моего дня рождения, — подмигивает Лера. Я говорю, что обязательно приду, и мы все-все обсудим.       Лера выталкивает Лёшу из гримерки, чуть не сбивает на пороге Марка, с которым быстро здоровается. В коридоре было слышно, как они громко и радостно удаляются все дальше от гримерной. — А ты как сюда попал? — Принимаю объятия от Марка. — Прошел с другой лестницы и оказался здесь. Как ты себя чувствуешь? — Волнуюсь. Сердце так колотится, — прикладываю ладонь Марка к груди, он улыбается. — Значит живой, — Марк еще пару секунд наслаждается битами моего сердца, которые от его прикосновений ускоряют темп. — Зал полон народу, скоро начало, ты такой красивый, живой, а потому я уверен, что ты растопишь сердца жюри. Не волнуйся слишком, я и твои друзья рядом, зрители также жаждут твоего появления, все только и говорят о тебе. А ещё не забывай, что мы все тебя поддерживаем, — Марк целует меня в лоб.       Звенит звонок, который оповещает о начале. — Провожу тебя до сцены, — улыбается Марк, и мы вместе идем за кулисы. — Ты каким по счету? — Тринадцатым. — Хорошее число, счастливое. Первый номер уже объявили, иди, — на сцене и правда работали софиты, играла музыка из оркестровой ямы, слышался звук соприкосновения пуант со сценой. — Люблю тебя, — быстро целует напоследок пианист и скрывается в коридорах театра, так и не услышав мои два слова.       Испытание началось. За сценой не слышно разговоров, лишь дыхание соперников и шелест костюмов. Каждый смотрит на сцену, оценивает танец, технику, исполнение, костюмы, которые с каждым новым участником становятся все лучше и лучше, пытаясь затмить блеском нитей и пота свет предыдущего. Мои руки дрожат, ноги подкашиваются, в голове хаос, который никак не может предстать одной картиной, сердце учащенно бьется от волнения, в висках пульсирует кровь, заставляя ощущать каждую ноту ярче обычного, по телу бегают мурашки, как легкие удары тока, и тут, в кулисе напротив я вижу его. Он смотрит прямо на меня, осматривает сверху вниз, показывая свое превосходство, скалится. Я пытаюсь держать себя в руках, больше в ту сторону не смотрю, не выдаю своего беспокойства, успокаиваюсь мыслями о том, что все мои тренировки принесли свои плоды, и сама музыка поведет меня в бой.       Объявляют двенадцатый номер, я следующий, готовлюсь, растягиваюсь, собираюсь с духом, прогоняю в голове комбинации, вспоминаю советы Леона, и вот раздаются аплодисменты. — Номер тринадцать, Лев Миллер с номером «Юноша и смерть».       Как выхожу на сцену, как встаю в позицию — не помню. Сердце так стучит в ушах, что боюсь не услышать музыку. В зале тишина гробовая. Слышу, как она идет, босыми ногами касается пола, целует меня в лоб, как родная мать, оглаживает вспотевшие ладони, берет каждую из них в свои руки и ведет за собой, расслабляя каждую мышцу, каждую кость раскрашивая; обещая что будет небольно, она ломает грудную клетку, душу достает, отдает ее народу, чтобы любовались, чтобы ощутили волшебство, чтобы прикоснулись к искрящейся материи. У меня нет сердца, оно не способно ощутить, понять то, что хочет сотворить душа, обычному сердцу не хватает на это энергии, а костру хватает. Вот и сейчас, в груди моей пылает пламя, охватывая все мое бренное тело. — Ты хочешь победить? — Раздается голос, где-то вдалеке. — Больше всего на свете, — отвечаю не задумываясь. — Так открой глаза! Позволь взглянуть в них перед тем, как я пропущу тебя в следующий тур.       Я повинуюсь, открываю глаза, следом ослепленные светом софитов. Вижу, что в руках у одного из жюри, Ангелины Крупской, микрофон. — Отлично, Миллер! Беги в следующий тур, — судья улыбается мне, благосклонно кивает головой, весь зал заполняется бурным рукоплесканиями, я делаю поклон и забегаю за кулисы, где меня задевает плечом следующий участник. — Не думай, что все будет так легко. Ты все равно останешься позади меня и будешь давиться пылью, — его глаза режут, как лед. В ответ я смотрю таким же холодным взглядом и совсем не понимаю, как друг обернулся вдруг врагом. — Да? — язвительно улыбаюсь, прикладываю руку к ушной раковине, акцентирую внимание на аплодисментах. — Пока что пыль глотаешь только ты, — с гордым видом под продолжающиеся овации выбегаю на сцену, выполняю еще один поклон в качестве благодарности зрителям и покидаю сцену, не разбираясь в словах, которые шепчут за моей спиной артисты закулисья.

***

— Я устал, — заваливаюсь на диван, кое-как переодевшись, слышу, как Марк отправляется на кухню. — Марк, сделай мне чай с молоком! — А волшебное слово? — Раздается с кухни. — Пожа-алуйста!       Через пару минут Марк ставит передо мной кружку с чаем, от которого все еще исходит пар. Пианист усаживается рядом, берет пульт в руки, но подумав, откладывает его обратно. — Может, тебе ванну горячую набрать или массаж сделать? — Марк целует мою макушку, смотрит с легким беспокойством, укутывает в одеяло из нежности и заботы, заставляя меня мурчать от такой теплоты. — Я устал морально, эти конкурсы выматывают, — слегка улыбаюсь, приподнимая вверх лишь уголки губ, прикрываю глаза, опускаю голову на его плечо, грею руки о кружку чая, хоть и не замерз на улице.       Марк обнимает меня одной рукой, поглаживает плечо, молча выслушивает меня и изредка вздыхает. Чай допит, я согрет, немного расслаблен и удовлетворен тем, что смог высказаться. — Как же приятно осознавать, что мне есть кому выговориться, — задумчиво рассматриваю пустую кружку, не осознавая что произнес я это вслух, но после легкого поцелуя на своих волосах, понимаю, что действительно сказал это. Неловко улыбаюсь. — И причем ты мог делать это всегда. Я, даже будучи мы друзьями, всегда тебя поддерживал бы. Ты важен для меня.       Эти слова трогают мою душу, оставляют отпечатки в виде маленьких фиалок. Волны чувств затапливают меня с головой, в мыслях набатом отдает «ты важен для меня», смотрю в глаза Марку, передаю всю ту нежность внутри себя, все то, что чувствую и легким поцелуем в уголок губ отвечаю тем же. — Давай я тебе сыграю, может, так ты немного расслабишься? — Сыграешь? — Удивленно смотрю на пианиста. — Я к маме ездил, привез синтезатор.       Я был не в силах отказаться от прослушивания чего-нибудь легкого.       Марк сел за синтезатор, медленно вздохнул, бросил быстрый взгляд на лежащего на животе меня, и коснулся клавиш длинными смуглыми пальцами, клавиши ответили мелодичным звуком, который заполнил постепенно всю нашу маленькую обитель. Он играл легкую, ненавязчивую и действительно расслабляющую мелодию. Его пальцы с легкостью перескакивали с одной ноты на другую, музыка расслабляла каждую мою мышцу, каждую извилинку в голове, с каждой нотой туманность в голове проходила, кровь переставала бить в висках. Я даже ненадолго прикрыл глаза, немного понаблюдав в сонном бреду медленный плавный танец улыбающейся Терпсихоры, а, когда очнулся, Марк все еще играл. Те же ноты, та же плавная мелодия, но вот Марк опустил руки. — А можно я попробую? — Потрогать клавиши синтезатора сейчас было делом благодарности для меня. И интерес, конечно, тоже имел здесь место.       Марк расплывается в улыбке и отодвигается в сторону, я присаживаюсь рядом. — Давай «Василек» попробуем сыграть. Тут всего четыре ноты. Смотри, — Марк объясняет все четко и понятно, но повторить короткую песенку у меня получается не сразу. Когда мои пальцы соприкасались с клавишами, по коже будто бы шли вибрации, я словно говорил с инструментом, и это было очень приятно. — Так приятно играть, эти соприкосновения с клавишами… это очень интересные ощущения… — Могу немного поучить тебя играть, базовые мелодии какие-нибудь. — Я буду рад, — Кладу голову ему на плечо, он играет одной рукой василек несколько раз подряд, подпевает.       За окном совсем темнеет, на небе в Лардо наверняка уже были бы видны звезды. Родители обещали приехать на финал «Талариума», а потом мы бы все вместе поехали в Лардо отметить такое большое дело. Как было бы здорово вновь оказаться дома, с родителями, с Марком рядом и пить малиновый чай. Было бы здорово…       Марк прекращает игру, глубоко вздыхает и говорит то, что меня очень удивляет: — Я рассказал отцу о нас.       Резко поднимаю голову, прокручиваю в голове сказанное Марком, и эти слова меня шокируют больше, чем в самом начале. Сердце дрогнуло, в горло будто песок засыпали, внутри что-то закололо. — Я понимаю, что ты шокирован, но так произошло, переживать не стоит, — Марк берет мои руки в свои, поглаживает, успокаивает и продолжает говорить. — Отец рассказывал о своей жизни, мы много говорили, думали о планах на будущее, а потом он спросил, что произошло в моей жизни, что я так свечусь от счастья, и я на эмоциях рассказал ему.       Я собираюсь задать кучу вопросов, но из горла выходит только воздух, в груди становится тяжело, в голове туман, его успокаивающие слова и жесты меня почему-то совсем не успокаивают. — Отец очень был похож на тебя сейчас, у него было такое же растерянное лицо, он так же долго молчал, но потом сказал, что я его сын и буду им всегда. Я так счастлив, что смог поделиться всем с отцом, — Марк смотрит мне в глаза, где я вижу звездочки счастья, и чувствую, как с груди падает камень. — Ты так меня напугал, — громко выдыхаю, крепко обнимаю Марка, запускаю руку в его волосы, чуть сжимаю, кусаю губу, не давая глазам слезиться. — Прости, — рука пианиста на моей спине действует лучше валерианы, я прихожу в себя, но ситуация Марка все еще перед глазами стоит. — Но, даже если бы отец был против, я бы остался с тобой. Даже если бы каким-то чудесным образом мне бы пришлось выбирать между тобой и чем-то важным, например игре на рояле, я бы выбрал тебя, — он медленно целует меня в лоб, а у меня в голове словно восстание.       Я бы выбрал тебя.       Выбрал тебя.       Перед глазами мелькают эти слова, в голове сталкиваются планеты, вселенные, все рушится к чертям, оставляя за собой безжизненный пепел. В мыслях полная неразбериха, я будто наблюдаю свою жизнь в ускоренном режиме, вот мы с Марком деремся, вот мы с семьей на его концерте, вот я смотрю спектакль и рядом сидит Марк, вот я сбегаю из дома, и снова рядом он, вот я живу в Талло, и он сидит рядом, держит мою руку в своей, а вот он говорит, что несмотря на что бы то ни было он будет держать меня за руку до самого конца.       В самой глубине, в самой тьме своей души я чувствую его. Он идет, стучит цепями, заковывает меня в них, медленно душит. Он — Страх. — Нет, — пытаюсь улыбнуться, — ты шутишь, — но выходит из рук вон плохо. — Ничуть, — Марк смотрит внутрь, рыскает в причине моих слов, но почему-то не видит его, не видит цепей. — А что бы ты выбрал, если бы выбор встал между балетом и мной?       Цепи резко сужаются, я задыхаюсь, мое сердце останавливается, кровь холодеет.       А что бы выбрал ты?       Открываю рот в попытках что-то сказать, но кроме углекислого газа ничего не выходит наружу, глазами рассматриваю вздымающуюся грудь Марка, лишь бы не смотреть ему в глаза. «А что бы выбрал ты?» — звучит так громко из каждой щели, но почему-то пианист этого не слышит. Темнота заполняет все пространство, затаскивает меня в темные аллеи моей же души, показывает, что я знаю ответ на вопрос, и закрывает дверь. — Эй, Лёв, да я пошутил, — я будто бы просыпаюсь ото сна. — Лёв, Лёв, с тобой все хорошо? Земля вызывает Миллера, прием! Ты похоже совсем устал, давай-ка спать, — Марк идет за постельным бельём, а я так и остаюсь сидеть на стуле рядом с синтезатором, все еще раздумывая над вопросом.

***

На следующий день после второй концертной программы, в которой я выступал первым и первым же попал в третий, заключительный тур. — Ну, рассказывай, что там у вас! — Лера, радостно улыбаясь, села к нам на пол за маленький круглый столик, на котором стояли пирожные, маленький фарфоровый чайничек и три кружки чая. — Вообще-то у тебя день рождения… — Вот я и хочу получить свой долгожданный подарок. Рассказывай! — Ландыш в подтверждение своих слов стукнула по мягкому белому ковру. — Эй-эй! Я на эти ногти половину своей зарплаты выложил! Мне приходится всю посуду из-за них мыть, а ты тут расстучалась! — Восклицает Лёша, проверяя наличие трещин на новеньких ноготочках Леры, и, не найдя их, облегченно вздыхает. — Я чуть не родил. Лера закатывает глаза. — Актё-ё-ёр, — улыбается Ландыш. — Ладно, Лёв, рассказывай. — Ну, не думаю, что Лёше будет интересно. Мы можем и потом поговорить.       Флавицкий тут же встрепенулся, словно воробей и, удивленно хлопая глазками, заговорил. — Мне? Неинтересно? Да ты что, с ума сошел! Я вообще-то тут самая главная сваха! Я вам великую любовь пророчил, еще когда мы в общаге ютились! Да если бы не я… — с энтузиазмом восклицал Лёша, но Лера, которая с самого начала смеялась над речью Флавицкого, попросила его остановиться, иначе она лопнет. — Ладно-ладно, убедили. Но ничего такого я вам не расскажу, — собираюсь с мыслями, глубоко вдыхаю. — Мы живем вместе… — начал было я, но удивленный взгляд Леры как бы говорил «уже?». — Спорим, но очень и очень редко, да и живем мы всего пару недель вместе, — говорю, а в голове проносится «но будто всю жизнь». — Но с его появлением в моей жизни мне стало так хорошо, у меня будто крылья выросли, я на тренировки лечу буквально! — Ну на ферарри, конечно. В ней только и делаешь, что летишь, — весело хмыкнул Лёшка. — Мы частенько ходили в «Черный Дракон», но сейчас пользуемся в основном доставкой, ибо работа меня действительно выматывает. Марк вечерами играет, терпеливо меня слушает, поддерживает, а я в ответ. Мы можем с ним разговаривать часами!       Ненадолго замолкаю. Смачиваю слюной горло. Опускаю глаза вниз, рассматриваю фарфоровую чашечку, вспоминаю наши вечерние разговоры, которые бывало длились до глубокой ночи. Улыбаюсь. — Знаете, я ни с кем так не разговаривал. Мы говорим об искусстве, вкусной еде, обсуждаем телепередачи, новости, книги, и да, я тоже начал читать книжки. — С кем поведешься, от того и наберешься, — ласково улыбается Лера, словно ребенку. — Мне с ним правда хорошо. Мне хочется не замолкать, не моргать, не двигаться, чтобы ничего не упустить, чтобы все запомнить. Он тоже хорош. Ни одного изъяна, блин. Постоянно заботится обо мне, топит в своей нежности. Я думаю…       Собираюсь с мыслями, отпиваю из кружки. Молчание затягивается. — Я думаю, что вы оба нашли своего соулмейта, поэтому у вас все просто замечательно, — нарушает тишину Лера, следом подливая чая. — А что насчет отношений с родителями?       Я рассказал друзьям о вчерашнем разговоре с Марком, о нашей поездке к моим родителям, специально опуская некоторые подробности, но легкое смущение, которое замечает только Лера, меня выдает перед ней. Мы еще долго говорили, и не только обо мне. Чай кончился, Лёша вызвался заварить еще. В это время я решился попросить у Леры совета, что делать и думать насчет того самого вопроса. — Хм, — Лера задумалась, помолчала минуту. — Тут трудно ответить. Вопрос все-таки поставлен как-то неправильно. Сделать выбор нереально. Это как подойти к маленькому ребенку и спросить: «Кого ты любишь больше: папу или маму?» — Знаешь, это не облегчает мне жизнь. Я всю ночь спать не мог из-за этого вопроса, он постоянно в голове, не отпускает меня. Вот как бы ты ответила на этот вопрос? — Я бы долго думала, но могу предположить, что я выбрала бы работу. Какой смысл оставаться с любимым, если мне придется питаться одним куском хлеба и при этом кормить семью? Это была бы не жизнь и любовь тут не поможет, — Лера немного помолчала. — Но, я думаю, Марк просто хотел услышать от тебя слова о его важности в твоей жизни, потому и сказал такую чепуху. Не стоит так задумываться над задачей, решение которой неизвестно даже создателю. — Но как неизвестно? Он же ответил, — непонимание плавает в моих мыслях пузырем. — Он просто хотел показать твою важность в его жизни, но встань этот вопрос серьезно, он бы задумался. Ты же говоришь, что он без ума от рояля, что играет он, как чуть ли не Божий аккомпаниатор. Хотя с другой стороны, вы так сильно привязаны друг к другу… — Лера напряглась, тяжело вздохнула. — Я не знаю, Лёв. Правда, не знаю. Но что я точно знаю, так это то, что ты должен отпустить этот вопрос, не думать над этой чепухой и идти любить своего муженька, — хитро улыбается Цветкова, — и искусство. Жить нужно, Лёв, наслаждаться. Жизнь — штука короткая, — она грустно улыбнулась, я по-дружески крепко обнял ее. — Спасибо, Лер, большое спасибо.       Благодаря словам Леры мне и правда стало легче. Жизнь и впрямь короткая, а я трачу ее на бессмыслицу. Ах… Сейчас бы обнять Марка, сказать ему, что люблю его миллион тысяч раз, сказать, что он важен для меня, сказать, что он для меня еще одна неизведанная вселенная, которая с каждым днем превращается в родной дом. Сейчас бы в Лардо, смотреть на звезды, на убранное поле, лежать в сене и целоваться под ярким светом луны. Кровь приливает к лицу, к легким, к вискам. — Лер, я пойду. Мне срочно надо домой, — мои глаза блестят ярче звезд на небосводе Лардо, я крепко обнимаю Леру, целую в щеку, поздравляю с днем рождения и выбегаю в коридор, коротко крикнув прощание Лёше и обещанием им перезвонить. Я лечу на своих отросших крыльях, лечу туда, в темный густой лес, где так прекрасно пахнет деревом после дождя, где мох стелется под босыми ногами вместо ковра; туда, где бьются два сердца в унисон; я домой бегу, домой!

***

      Влетаю в квартиру, запыхавшись, скидываю тонкую куртку и забегаю на кухню, где, как и ожидалось, сидит Марк с кружкой кофе на столе и телефоном в руках, просматривая какое-то видео. В мгновение оказываюсь рядом, крепко хватаю его лицо, поворачивая к себе, и затыкаю глубоким поцелуем пытавшегося что-то сказать Марка.       Пианист теряется на пару секунд от такого напора, но быстро включается и отвечает таким же голодным поцелуем, касается руками моих бедер и тянет на себя, заставляя сесть на свои колени. Мы отстраняемся друг от друга, я обвиваю руками его шею и, смотря прямо в глаза, уверенным тоном тихо, чтобы не спугнуть эту атмосферу, говорю: — Люблю тебя и балет люблю. Я выбирать тут бессилен. Ты для меня важен так же, как и моя работа, а еще… — Марк улыбается, а потом начинает хихикать, заставляя меня забывать все то, что я хотел сказать. — Я вообще-то много еще хотел сказать. Перебивать невежливо, — обижаюсь на Марка, который видимо не воспринимает мои слова серьезно, убираю руки с его шеи, опускаю взгляд вниз, рассматриваю его подвеску.       Пианист завидев мои надувшиеся губы и обиженное лицо ребенка, которому пообещали зоопарк на выходных, но в зоопарк его так и не отвели, прекращается смеяться. Я встаю с его колен, но не успеваю сделать этого до конца, как меня крепко хватают за талию и сажают обратно. — Не обижайся, — Марк пытается посмотреть мне в глаза, но я всячески отворачиваюсь. — Лёв, — ласково тянет Марк, а мне теперь разреветься почему-то хочется, потому крепче сжимаю челюсть. — Посмотри на меня, — я игнорирую просьбу пианиста. — Иногда мне кажется, что мой парень-пятиклассник, — с такими словами Карницкий за подбородок поднимает мое лицо вверх, другой рукой убирает падающие на лицо волнистые блестящие волосы. — Я засмеялся не потому, что твои слова были глупыми или ложью, я засмеялся потому что наконец-то понял причину твоего плохо настроения, ты ходил, как в воду опущенный с утра. Я думал о причине, переживал за твой конкурс, но на сцену ты вышел совершенно другим человеком и, знаешь, выступил ты потрясающе, но сейчас не об этом, — губы Марка дрогнули в улыбке. — Прости, что я иногда говорю всякую чепуху, которую ты воспринимаешь слишком серьезно. — Ты правда так считаешь? — Марк отпускает мой подбородок, но глаз я уже не прячу. — Что вопрос — чепуха? Абсолютно, — пианист крепче притягивает меня к себе, я провожу пальцами по его коротким волосам. Стоп. Коротким. Окидываю Марка взглядом и только сейчас понимаю, что он подстригся. — А когда ты подстригся? — У-у, насколько же сильно ты задумался над вопросом, что ничего вокруг себя не замечал, — смеется Марк, я делаю комплимент его прическе и снова подаюсь ближе для нежного и легкого поцелуя.       Поцелуи плавно перетекают с губ на шею, Марк чертыхается, когда я покрываю мокрыми поцелуями его смуглую кожу, прохладной рукой шарю под футболкой. Марк предлагает перейти в более пригодное для утех место, но я отстраняюсь и прошу его подождать. Мне нужен душ.       Горячий душ или разгоревшееся во мне желание согревают мое тело до покалывания кончиков пальцев. В голове ни одной приличной мысли, но одна витает четким текстом.       Ловлю Марка в коридоре, вжимаю в стенку, опаляю дыханием ушко, легко целую, возвращаюсь к губам, но пианист перехватывает инициативу в свои руки, зажатым в стену теперь оказался я. Марк сжимает мое бедро, пока я одной ногой притягиваю его ближе, хотя казалось бы куда еще ближе? Хаотично покрываю его лицо поцелуями, будто повторяя без конца «люблю, люблю, люблю». Марк валит меня на диван, снимает ненужную сейчас футболку, опускается сверху, но я не даю ему вернуться к ласкам, переворачиваю его и оказываюсь над ним. Марк смотрит на меня затуманенными темно-зелеными глазами, в которых видно лучи закатного солнца, в этих глазах стыда нет, в них желание густой смолой кипит. Я возвращаюсь к его губам, пальцами пересчитываю ребра, сжимаю бедра, провожу дорожку от груди до живота, обязательно смачно поцеловав ореолы сосков.       Вздох удивления и наслаждения разносится эхом по комнате, когда я впервые целую его. — Черт, ты! — больше Марк не говорит, лишь рвано дышит от действий моего неумелого языка. — А где… — Спрашиваю пианиста, который уже на пределе, которого он сможет достичь только в одном случае. Марк кивает в сторону. Баночка со смазкой и презервативы лежат на кофейном столике рядом. Довольная ухмылка расползается по моему лицу.       В окно светили лучи закатного солнца, тьма потихоньку вступала в свои законные права, укрывая от посторонних глаз наслаждение друг другом двух соулмейтов, чья красная нить становилась крепче с каждой проведенной минутой рядом и настолько близко, насколько можно только с друг другом. На небе засияла Полярная звезда, лишь ее видно в светлом даже ночью Талло. Звезда мелькает белым светом, стучит в окно, предупреждает, но он слишком занят (он любит), чтобы услышать ее стук. — Знаешь, — говорю уставшему и удовлетворенному Марку. — Завтра приедут родители, после моей победы мы поедем в Лардо, поэтому я хочу, чтобы ты поехал с нами, и там я бы все им рассказал. С твоей поддержкой я сделаю это быстрее и увереннее, — в ответ получаю крепкие объятия и поцелуй в линию роста волос. Это явное согласие.

***

— Чёрт возьми, почему! Почему они тянут?       Силы сдерживать эмоции заканчиваются на пороге гримерной. Со стола летит все что было на нем, стул с характерным звуком впечатывается в угол, вешалка для костюмов падает на пол, я рядом на колени. Сегодняшнее шоу — пытка. Грязный рот этого мальчишки сегодня просто не закрывался, взгляды конкурентов резали, словно лед, сосредоточиться было чертовски сложно, а уйти, не узнав результатов, было нельзя, ведь пропускать такое падение в грязь я не планировал. Наоборот, я хотел утопить его в этом поражении с головой, чтобы он ничего сказать больше не мог. Но тону сейчас только я сам. Мою месть, объявление результатов, перенесли на следующий день, так как судьи не смогли согласовать решение. — Не смогли согласовать решение! — Пытаюсь успокоиться дыша глубже и быстрее, но наоборот помогаю агрессии проникнуть глубже в мозг — Слепые идиоты! — Ударяю вешалку, но сразу же хватаюсь за пронизывающуюся болью ладонь.       Злость все глубже пускает корни. Слова слетают с губ прежде, чем я успеваю о них подумать. Внутри недопонимание волнами агрессии омывается, а мысли о худшем к горлу руки тянут. — Уймись, успокойся, давай! Со своими эмоциями справиться не можешь, только нервы себе портишь. Давай, очнись! — сам себе говорю, пытаюсь заткнуть происходящий хаос в голове и прийти в себя. Спустя пару минут получается.       В гримерную влетает группа людей: Леон, Лера, следом Лёша и последним кое-как проталкивается в узкую гримерку Марк и сразу подлетает ко мне, сталкиваясь по пути с Леоном, который тоже очнулся и решил мне помочь. Парни смеряют друг друга безразличными взглядами, Леон отходит, позволяя Марку поднять меня с колен, усадив на стул. Лера вытаскивает из сумки бутылку с водой и протягивает Марку, который в свою очередь отдает мне. — Ты как? — Прокашлявшись первым подает голос Леон. — А ты как думаешь? — С легким раздражением в голосе начинает Лера, но я прошу ее помолчать. — Сейчас уже нормально. Я просто хочу домой. — Лев, все будет нормально, большинство судей за тебя, я точно! — Пытается улыбнуться Леон. — Тогда почему сказали, что судьи не сошлись во мнении? — Последнее, что я сказал Леону перед выходом из гримерки вместе с Марком и друзьями.       С друзьями я попрощался в фойе театра, Лера поддержала меня словами и объятиями, Лёша же просто крепко по-дружески обнял меня, пошутил про то, что жюри решили выдержать паузу, чтобы еще интереснее было узнать результаты. — Не переживай так сильно, во-первых, ты выступил просто потрясающе, а во-вторых, это просто конкурс, на нем твоя жизнь не кончится, — Марк держит меня в объятиях, поглаживает по волосам, продолжает успокаивать. — Как твоя спина? — Неожиданно спрашивает пианист. — Нормально, не считая того, что она буквально полосатая. В следующий раз я на тебя варежки надену, с ними не поцарапаешься, — улыбаюсь, пряча лицо на плече Марка, который на это только хихикает. — Твои родители идут, — спокойным тоном говорит пианист, я же отскакиваю от него как ошпаренный.       Отец спокойно спускается по лестнице, когда как мама буквально по ней бежит и с разбега обнимает меня, целует в щеку, щебечет поздравления, свои впечатления и нахваливает мое выступление. — Мам, спокойнее, — улыбаюсь, выпуская ее из объятий. — Жалко, что награждение перенесли, но самое главное я все равно увидел, — треплет меня по голове отец, гордо улыбаясь. — Я в зале кое-как усидел, чтобы не крикнуть о том, что ты мой сын, — наша маленькая компания разразилась смехом. — Ладно, поехали в Лардо, шашлычков нажарим, там уже мясо стоит маринуется, — подгоняет к выходу отец. — И ты едешь с нами, — кидает он Марку. — Ответ «нет» не принимается. — Эх, а я так хотел посидеть дома, — наигранно говорит пианист, мы снова смеемся.       Только мы вышли из театра, как телефон Марка зазвонил, на экране промелькнуло «Отец». Я занервничал, случилось что-то нехорошее, я это чувствую. Пианист отходит на пару минут, а возвращается со словами о том, что поехать не сможет, ему срочно нужно к матери. — Может, чем помочь, поехали вместе, — сразу засуетилась обеспокоенная такой речью Марка моя мать. — Нет, не стоит, я к вам вечером подъеду, там ничего серьезного, — тараторил Марк, отмахиваясь от помощи, и не успел я моргнуть, как он, попрощавшись, умчался.       Сердце быстро билось в груди, на душе стало неспокойно. Мы втроем наблюдали за металлического цвета феррари, которая удалялась все дальше и дальше, пока не скрылась за поворотом. Наша компания задумчиво вздохнула. — Неспокойно мне что-то, — сказала мама. — А вдруг что-то серьезное? — Он большой мальчик, если сказал, что помощь не нужна, значит, она и правда не нужна, — покачал головой отец. — Ладно, поехали, чего стоять-то, — мы сели в голубой москвич и потихоньку поехали по очень оживленным дорогам Талло.

***

      Беспокойство внутри потихоньку прошло. Мы уже выехали из города, ехали по трассе. Я сидел на заднем сидении посередине, по приколу пристегнувшись двумя ремнями безопасности крест накрест. По радио крутили шансон, от которого уже тянуло в сон. Мама много говорит, рассказывает разные истории о ее знакомых, родственниках, отец иногда что-то добавляет. Кто бы мог подумать, что беседа снова сойдется к моим отношениям. — Ты все еще девочку не нашел? — Я аж слюной поперхнулся от такого поворота событий. — Эм… ну, — сердце бьется загнанной птицей, в горле пересохло.       Что же мне делать? Сказать сейчас или по приезде, или дождаться Марка? Конечно, лучше дождаться Марка, ведь сам я не смогу справиться, если родители закатят скандал, но они любят меня, явно же, что любят, а когда любят — принимают. Ладно, скажу. — Ну, я нашел кое-кого, но все расскажу, когда приедем, — решаю сделать паузу.       Это было моей ошибкой. Мама продолжала расспрашивать, вытягивать информацию кусками, я же не скрывал почти никаких фактов, как бы давая им разгадать головоломку. Конечно, они ее не разгадают, ведь я иногда утаивал или менял детали, давая ложный ответ. Я втянулся в эту интересную игру и совсем не заметил, как начал длинный монолог уже не о ней, а о нем. Я продолжал говорить, но осознать свою ошибку я смог, лишь увидев удивленные взгляды родителей. — Лёвушка, ты… — пытается сказать мама, в то время как ее глаза наполняются слезами и такой душераздирающей грустью. — Так. Ответь нам, — со сталью в голосе, пытаясь не сорваться, говорит отец. — Ты встречаешься с мужчиной? — Скулы отца напрягаются, взгляд через зеркало заднего вида режет словно нож.       Доигрался. Идиот. Кровь в висках стучит, кислород отказывается входить в легкие, все тело прошибает крупная дрожь. — Отвечай! — Взрывается отец, на глазах выступают слезы. — Да! — Кричу в ответ. — Да, я встречаюсь с парнем, и что? Я люблю его, он любит меня! — Да, как ты!.. Что ты говоришь? Ты себя слышишь? — Успокойся, — сквозь редкие слезы говорит дрожащим голосом мама. — Прошу, успокойся, следи за дорогой. — Я не могу успокоиться! Какой позор! Ты хоть понимаешь, что ты творишь? Как мне теперь тобой гордиться, ты же… А что я людям скажу? — А не их дело, кого я люблю и с кем я буду жить! — Сжимаю кулаки до боли, чтобы не разреветься от напора и такого разочарования. Почему из-за моей любви, мои родители, которые взрастили меня, воспитали, вдруг готовы от меня отказаться? Разве это моя вина? — Кто этот малец? — Вцепляется в руль отец, не замечая как давит на газ. — Отвечай кто этот наглец, что посмел внушить тебе такую чепуху! — Слова отца, словно выстрелы ядовитыми пулями прямо в сердце, в душу. — Кто это? А это тот, кто был всю жизнь лучше меня, кого вы мне в пример всю жизнь пихали, тот, кто моим врагом был, а теперь я жить без него не могу! — О, господи, ты еще и Маркушу, такого хорошего мальчика с пути сбил. Как ты мог, Лёва, как ты мог? — Шепчет мать, отец продолжает кричать.       Я не слушаю, отворачиваюсь, но отец одной рукой хватает меня за футболку, поворачивается к моему лицу, смотрит прямо в глаза и сквозь зубы говорит: — Не смей прятать глаза, пока я…       А дальше темнота, лишь в ушах как на репите звучит скрежет шин и громкий хлопок.