Занавес!

      Марк не любит ругаться ни с человеком, ни плохими словами в одиночестве, но сейчас он ругается. Он сначала тихо бормочет проклятья, зарываясь руками в волосы, потом задумывается, удерживая голову руками, но через пару секунд вновь взрывается и, никого не стесняясь, ругает всех и всё на чем свет стоит, но особенно смакует ругательства посылаемые врачам в их никчемной больнице, которые не могут вернуть ему его мальчика, его маленького светлоголового львенка.       Марк шестой день живет в одном ритме. С рассвета до заката он рядом со своим мальчиком держит его за руку, стараясь не смотреть на кислородную маску прикрепленную к лицу и капельницу в вене, а ночью под мольбы врачей, воя раненым зверем, возвращается в маленькую однушку, которую называть иначе как «квартира» он теперь не может. Его «дом» сейчас на больничной койке неволей судьбы спит под писк аппаратов. Марк каждое завтра очень надеется, что его малыш вернется к нему, он пусть и неверующий, но каждую свободную от терзающих мыслей минуту молится.       Вина приправленная тоской — его ежедневная пища. Он каждый день просыпается с мыслью, что не стоило идти на поводу очередной истерики матери, что стоило поехать с ними, тогда ничего не случилось бы. Марк может быть даже и не узнал бы, что произошло на той злосчастной трассе, если бы не обещал Лёве приехать. Карницкий заметил знакомый москвич уже в окружении сотрудников ГИБДД, полиции и скорой помощи. Когда Марк узнал, что его мальчик пострадал — он испугался. До этого Марк, считай, и страха не знал, только после увиденной картины он по крови забегал. Марку трудно сейчас, но будет еще труднее, ведь когда Лёва проснется, он первым делом спросит про родителей и пианисту придется ответить. Ему придется сказать, что его мать в еще худшем состоянии, чем был он, а отец уже похоронен рядом с кустом малины на кладбище Лардо. Смерть отца была моментальной, именно он был в том единственном черном мешке, в котором Марк даже думать не хотел, кто находится.       На днях Марк в более-менее адекватном состоянии сообщил о случившемся Лёше и Ландышу, и тогда понял, что плохих новостей становится все больше. Марк не знает, что произойдет с Лёвой, если всю эту информацию ему сразу же скормить, поэтому то, что результатом «Талариума» была серебряная медаль, он ему не скажет. Если смерть родителей может его сломать вдвое, то этот проигрыш убьет его окончательно, присыплет сверху землей.       Марку тяжело без него. Он смотрит на синтезатор и готов его в щепки разнести, как и все в квартире, ведь каждая вещь не просто напоминает ему его, она пахнет им. Марк каждый раз, возвращаясь домой, его чувствует, в голове мелькает мысль о том, что это все был сон, и его малыш сейчас сидит на кухне и ест кашу, но каждый раз этот сон оказывается кошмаром. Его по-прежнему нет. Марк пытался немного отвлечься, пробовал сыграть на синтезаторе, но руки его совсем не слушались, а мысли и подавно. Он плохо спит, ест, на улице бывает только когда ходит в больницу и соседний супермаркет, и будто бы угасает без него. Однажды перед сном в голове Марка пролетела мысль, которая заставила ужаснуться даже его самого: «Если он умрет, у меня сердце остановится, а если не остановится…»       Карницкие-старшие в курсе ситуации, поддерживают сына по телефону, отец иногда приезжает поздно вечером и пытается хоть как-то помочь сыну, а Антонина, которая закатила в тот день скандал, узнав от мужа с кем встречается ее сын, не навещает его, но каждый раз по телефону пытается указать, что Лёва её сыну не пара, на что Марк взрывается моментально, говоря, что она сходит с ума, ведь человек без сознания, а она ему пытается что-то доказать. Антонина молча выслушивает сына, но повторяет все свои же слова каждый следующий день.       Спустя два дня в квартире раздается звонок, Марк, который собирался выходить, открывает дверь. За порогом стоит Роуфер. — А где Лёва? Че-т я его давненько ни в Большом не видел, ни на награждении его не было. Не подскажешь, дорогуша, где он? — От ослепительной улыбки Леона Марку слепит глаза. — Ещё раз назовешь меня «дорогуша», я тебе челюсть сломаю, — шипит сквозь зубы Марк, и подумав немного, мол, Роуфер — преподаватель Лёвы и вполне имеет право знать, что случилось с его учеником, рассказывает ему о ситуации с Лёвой. Леон прикрывает рот ладонью в немом ужасе, а после напрашивается с ним к пациенту, на что получает резкий отказ. — В палате может находиться только один посетитель, как видишь, этот посетитель я, — отрезает пианист.       На следующей день Карницкий смог прийти только после обеда, ибо его выходные за свой счет закончились. В палате Марк первым делом замечает букет гвоздик на столе Лёвы, а уже потом, рассматривая своего еще более побледневшего и похудевшего мальчика, понял, что он дышит сам, ведь кислородную маску сняли. Марк садится рядом на стул, открывает уже по счету третью книгу, которую он читает Лёве, поглаживает его ладонь и чувствует, что его пальцы слабо сжимают в ответ. Пианист зовет врачей, и вот через пару минут Лёва окончательно просыпается от казавшегося вечным Марку сна. Лев пытается что-то сказать, но врач просит его не напрягаться и потихоньку приходить в себя. Марк теперь будет считать этот день вторым днем рождения Лёвушки. Он держит его ладонь, читает ему повести известного поэта и целует ладонь на прощание. Впервые в квартиру Марк возвращается счастливым и с легкой головой. Этой же ночью Марк отправляет сообщение Флавицкому со словами о том, что их друг очнулся.

***

      Следующим вечером Марк видит в палате знакомое черное пальто своего незнакомого близко, но уже ненавидимого гостя. Леон, сидит на табуретке и что-то рассказывает Льву, парень внимательно его слушает, иногда кивает головой. Марк замечает тень грусти на лице младшего и стоящие в глазах слезы. Роуфер в попытке поддержать (Марк очень надеется, что именно «поддержать», иначе Леон вмиг окажется вне больницы самым коротким путем) берет младшего за руку. Марк удерживает себя на месте, хотя хочется сорваться и прямо в палате разбить рядом стоящую и снова наполненную цветами вазу о голову Леона. Марк слегка удивляется своим мыслям, ведь раньше он совсем таким не был. Пианист стоит рядом с палатой, не пытается помешать разговору, понимает, что младшему нужна не только его забота, но и поддержка окружающих, да и Леон может рассказать ему о ситуации в коллективе и вообще в Большом, ведь Марк совершенно ничего об этом не знает. Пианист пытается остановить свою ревность размышлениями, но она в ответ лишь распаляется.       Наконец Леон покидает палату, проходит мимо Марка, не обращая на него никакого внимания, будто бы и не заметил. — Да и черт с тобой, — в сердцах говорит Марк и заходит к Льву. — Ну, как поживает мой ангел? — С улыбкой на лице спрашивает Марк, а Лев в ответ улыбается и хлопает ладошкой по постели рядом. Марк замечает покрасневшие глазки мальчика и не понимает, почему тот не отвечает ему. — Тяжело говорить? — Догадывается Марк. — Тогда сегодня много говорить буду я. Когда мы успели поменяться ролями? — Улыбается пианист и кладет голову на бедра Лёвушки, при этом продолжая сидеть на табуретке, широко расставив ноги. Лёва медленно играет бледными пальцами с темными волосами, слушает рассказы старшего, который никак не касается сложных, грустных тем.       Марк предупреждает Лёву о том, что к нему зайдут друзья попозже. Лёва рассматривает его лицо, почти ничего не слушает, лишь прокручивает сказанное Леоном в голове и, не удержав слезы внутри себя, капает ими на волосы пианиста. Резкая смена настроения младшего пугает Марка. Лев молчит, ему больно говорить, слезы продолжают стекать по щекам в абсолютной тишине палаты. — Что он тебе сказал? — Утирает слезы младшего Марк, прижимает к груди, чувствует как бледная ладонь цепляется за жилет. — Ну-ну, тише-тише, все хорошо, что бы он тебе ни сказал, он… — пианист кусает себя за язык.       Лёва не прекращает плакать, всхлипывает все громче и грозится порвать жилет Марка. Его состояние ухудшается, плач переходит в стадию истерического и пианист вызывает врачей. Льва кое-как отрывают от Марка, чтобы поставить успокоительное. Врачи просят Карницкого на выход, но тот категорически отказывается оставлять своего возлюбленного одного и остается с ним в палате, держа его ладонь до тех пор, пока младший не засыпает.       Марк, недолго думая, заводит металлического коня и гонит по дорогам на красный свет светофора до Большого, где надеется найти того, кто давно напрашивается на пару тумаков. — Что ты ему сказал? — Хватает посреди видимо чьей-то сольной репетиции Леона за грудки Марк. — Эй-эй, а где же «здравствуй, мой дорогой друг», как же манеры, разве так разговаривают с друзьями? — Игриво улыбается Леон, но, увернувшись от чужого удара, стряхивает все маски. — Так. Ладно. Успокойся сначала, я завершу репетицию и мы поговорим, окей? — Внутри Марка бушует шторм и леса горят, но он понимает, что поступил некрасиво, поэтому, пыхтя, скрывается в коридоре. — Совсем люди с ума посходили, — причитает Леон, поправляя одежду. — На чем мы остановились, Александра Викентьевна? — Очаровательно улыбаясь обращается к девушке Роуфер. — На том, что я отказываю тебе в переводе Миллера под твое крыло. Я не дам тебе утащить его за границу! У мальчика здесь большое будущее! — Восклицает Солнышко. — У него здесь нет никакого будущего, — спокойно говорит Роуфер, медленно подходя ближе. — Ваше Талло не может дать ему того, что ждет его за границей. Ты пытаешься удержать его здесь лишь для одной цели — поднять балет Талло на новый уровень, попытаться самой прославиться. — Вот тут ты… — Начинает Солнышко, но Леон ее прерывает. — Да, конечно, бедная Солнышко, ее оклеветал только что злой Роуфер. Вот только я единственный, кто здесь говорит правду. Я желаю ему лучшего. Он как белый лебедь в человеческом обличие, его руки словно крылья, его ноги прекраснее любых других, что я когда-либо видел, у него внутри костер полыхает, он готов взлететь, а вы его не пускаете. Он потрясающий, — блестят глаза Леона. — Жаль, что вы этого не видите. — Да ты больной, — отшатывается назад Александра. — Ты не хочешь для него будущего, ты просто хочешь его себе, — сама очень хочет не верить в то, что говорит, Солнышко. — Ты мне не просто неприятен, теперь ты мне омерзителен, — выплевывает слова ему под ноги Солнышко и уносится из класса со словами: — Знай, что я не одна откажу тебе в переводе. — Да что ваши «нет» будут значить после его «да»? — Усмехается Леон, забирая спортивную сумку с пола, раздумывая в голове, как разобраться с еще одной проблемой, ожидающей его за дверью.

***

      Ко мне возвращается голос лишь к выписке. За окном льет дождь, что очень неудивительно для осени Талло. Капли стучат по крыше, зданиям, асфальту, а во мне тишина звенит. Я уже не в коме, но тело не чувствуется также, как прежде, в голове туман стоит, и лишь слова Леона фонарями горят, заставляют возвращаться к этому вновь и вновь. Я чувствую себя ужасно. Может быть, будь я дома и посещай тренировки, я бы смог забыть этот позор, хотя как тут забудешь, ведь я уверен, что это будет обсуждаться долгие годы. Теперь каждый будет смотреть на меня с презрением, будут шептаться за спиной, показывать пальцем: "Вот он, тот, кого мы считали лучшим, ставили вам, нашим детям, в пример, и он же тот, кто обманул нас, заверил, что талантлив, что живет музыкой, а на самом деле уступает даже не солисту «Бардо». Хотя чего мы все ожидали? «Бардо» был, есть и останется местом, где создают настоящих звезд. Туда берут только с зачатками таланта и трудолюбия, а его потому и не взяли, у него ведь нет ни того, ни другого. Слабак, обманщик, недотепа».       Каждое слово тупым ножом бьёт в спину, а болит почему-то душа. Голова звенит от голосов, все повторяющих «слабак, обманщик, недотепа». Заплакать бы сейчас, да слезы уже все выплаканы.       Дождь уже льет стеной, от его стука уши закладывает, вдали видна молния, а следом за ней раздается раскат грома. И тут я вижу ее. Она, словно не касаясь пола, ступает в белом платье, подол которого струится по полу, снимает с лица золотистую маску, дает разглядеть свое фарфоровое лицо. За окном гроза, а я лишь вижу ее волосы, развевающиеся на неосязаемом ветерке. Она, паря в воздухе, касается моей щеки, опускает руку ниже на шею, смотрит прямо в глаза с такой грустью и тоской, что я прямо сейчас всего себя ей отдать готов, лишь бы не смотрела так. По ее бледной щеке катится одинокая слеза, она целует меня в лоб, по телу разливается тепло, оно меня успокаивает, глаза сами закрываются, погружая меня в сон. Я чувствую, как она держит меня за руку и окончательно ухожу туда, где есть только я и бесконечный бальный зал.

***

— Просыпайся, соня. Домой пора.       Я резко просыпаюсь. В голове всплывает ее лицо, освещаемое молнией, но рядом с собой я ее не нахожу. На табуретке около койки сидит лишь Марк, мой Марк. Улыбка трогает мои губы. О произошедшем ночью я решаю подумать позже. — Домой… — пробую слово на вкус. Голос немного хриплый, но это ничего, врач сказал, что бояться нечего, мои голосовые связки в полном порядке. — Да, домой, — ласково говорит Марк. — Или тебе тут понравилось? Тогда оставайся тут, но половину за квартиру платить будешь все равно! — Пианист пытается шутить, разгоняя остатки тревоги по темным углам.       Мы быстро доезжаем до дома. На улице приятный влажный воздух, асфальт еще не просох. Втягиваю мягкий воздух, чувствую, как легкие раскрываются. Оборачиваюсь на Марка, с кем-то говорящего по телефону, и холодок пробегает по спине. В голове снова этот противный звук, этот скрежет и крик… Так кричала мама. Осознание бьет по затылку, захлопывает легкие. — Как я мог забыть? — Думаю, что кричу, на деле же даже звука произнести не могу. — Где… Где они? — Оборачиваюсь к Марку, лишь губами шепчу вопрос, не чувствую, как глаза слезами наполняются.       Телефон Марка падает из его рук. В глазах напротив страх, в моих глазах лишь тьма.