Glowworm

. . . . . Чимин замирает буквально на пороге, всматриваясь в образ слишком родного и до боли любимого человека, вот только встреча эта вызывает не радость, не счастье, что должен был испытывать омежка, она вызывает неподдельный страх. Любимый слишком сильно изменился, а в глазах появилась холодная сталь, которая располосовывает душу Пака. — Ну здравствуй, Светлячок… — Раздается бархатный голос с небольшой хрипотцой. По телу пробегается разряд тока. Что-то устрашающее и одновременно манящее есть в этой фразе. Альфа чуть проворачивается на каблуках туфель, склоняет голову вбок и ухмыляется…ядовито-ядовито. — А я-то думал, куда же запропастился талантливый, умный омега по имени Пак Чимин? Так вот, во всей красе - использует свои таланты. Ну что, как много богатеньких альф успел охмурить или, может, тебе и беты не претят? Малыш, будь поизбирательнее, все-таки беты не доставят так нужного тебе удовольствия, да и статуса они высокого не добьются. А, еще хотел разузнать, на какого же «другого любимого» ты меня променял тогда, два года назад? Внутри Чимы что-то перемкнуло. Да — он был напуган, да — он не хотел этой встречи, особенно в таком месте, да – теплые чувства заставили сердце вновь выдавать слишком быстрый ритм…но сейчас его затопила такая ненависть и агрессия. «Как? Ну как может его истинный, его альфа говорить подобные отвратительные вещи?» Но самое ужасное то, что Пак и сам себя ненавидит, ненавидел все это время, проведенное в так называемом клубе, и как бы сильно он не прятал в себе эти чувства, в один миг они все всплыли наружу, соединяясь в горящий коктейль из агрессии по отношению к Киму и отвращения к себе. Хлопок. В комнате раздался смачный звук соприкасающейся с щекой руки, что прервало пробивную триаду альфы. Голова красноволосого резко отворачивается вбок. — Хах, а ведь точно… — Мнимо поправляя челюсть, прошептал Тэ. — Вот ты и показал свое истинное лицо. Что, неприятно? Неприятно слышать правду?! Правильно все про тебя говорил Бао, не надо было тебя в школе защищать, а я с тобой придурок носился, как курица с яйцом: Чими, ты не устал? Чими, все хорошо? Чими то, Чими сё. А ты вон как, стоило перспективному хую уехать, так сюда подался. Шлюха - самая настоящая. Пак смотрел — и не видел, слышал — но не слушал. «Вот какого ты обо мне мнения?» — горько про себя омега отметил, а на глазах уже наворачивались горькие слезы. — Раз так… — Шепотом забитого зверька, которого хищник в тупик загнал, говорит брюнет. — Что же ты тогда стоишь, разглагольствуешь? Я же шлюха - как ты выразился. Давай… Альфа недоверчиво и с непониманием взглянул на сгорбившуюся и вмиг ставшую меньше фигурку. — Что? — Давай говорю! Ну же, зачем ты меня «снял»?! Разве не этого ты хотел?! — Истерика не просто затапливала сознание, она буквально переливалась через край, захлестывая все вокруг. Омега поднял полные решимости глаза на собеседника, и лишь только там, за радужкой, можно было увидеть сквозивший болью и отчаянием мирок, что осыпался бетонной крошкой под ноги одного единственного человека, чей образ неприкасаемым идеалом хранился в сердце брюнета. Пак преодолевает расстояние в 3 метра за считанные секунды, вмиг приникая к губам альфы. Красноволосый опешил от столь резких и бессовестных движений, но на поцелуй ответил, ответил со всем жаром и диким напором годовых томлений, сминая пухлые губы, прикусывая их до кровавых отметин, свою принадлежность подтверждая. «Хотя бы на эту ночь.» — проносилось в сознании. Тэ заставляет того приоткрыть рот, проникая внутрь и сплетаясь с язычком омеги в страстном безудержном танце, словно оторви их друг от друга — погибнут. И только когда уже кислорода почти не остается, только когда дышать становится труднее, альфа отстраняется и прямо на ушко шепчет: — Это мой тебе подарок, за все то, что у нас с тобой было, и то, чего не было, ведь, запомни, шлюх не целуют. На этой реплике Ким толкает безвольное тело на кровать, наваливаясь сверху. Как же, как же хотелось ему взять этого строптивого, ужасного, завравшегося, бесстыжего омегу, выплескивая все свое презрение, все разъедающие эти два года чувства вывалить на того, кто заслужил, взять так, чтобы брюнетное недоразумение кричало, билось под ним, молило толи о продолжении, толи о прощении…но Тэ не мог, не мог этого сделать, потому что любил и, хах, какая ирония, любит до сих пор. Стоило Чимина увидеть, как внутри вспыхнуло что-то слишком сильное, слишком яркое, и да, поначалу это была ярость и злость, но сейчас, видя столь манящее и дорогое тело, альфа просто выгорел как спичка, пожар внутри залили водой, оставляя сдыхающее сердце и незатапливаемую любовь. Хотелось побольнее кольнуть, хотя бы словами, поэтому они необдуманным потоком выливались в оскорбления Пака, но ни одно движение не должно было причинить физическую боль — так для себя решил красноволосый. А Чим-Чим таял, таял под этим пристальным взглядом, таял под любыми прикосновениями, что словно языки пламени облизывали кожу, он наконец позволил себе забыться и ненадолго отпустить мысли о самобичевании… Главное — он здесь, с любимым человеком, и пусть ему хотелось отомстить за все колючие слова, что жалили в самое укромное место, но этому альфе Пак был готов простить все, лишь изредка посильнее царапаясь и огрызаясь. Черные простыни сминаются, лаская две оголенные фигуры. Не сбавляя напора, Тэхен воспользовался смазкой (которая всегда находилась в каждой комнате клуба) и начал постепенно проникать пальцами в сжавшееся колечко мышц, разрабатывая и растягивая, разводя пальцы на манер ножниц. Вот только он не знает, что у омеги никого никогда не было за всю жизнь и это его первый раз, хотя даже если брюнет об этом сказал, он бы все равно не поверил. Омежонок жалобно заскулил на вторжение сразу двух пальцев, пытался отстраниться, но мощная рука придавила тело к постели, не давая двинуться. Чтобы как-то отвлечь от неприятных ощущений, Ким попутно оглаживал другой рукой бока, спину, живот брюнета, иногда проводя языком еле осязаемые дорожки на теле и оставляя засосы на светлой, бархатной, без единого изъяна коже. Почувствовав, что тело мальчишки расслабилось, альфа, еще раз щедро смазав свой налившийся кровью член, начал плавно погружаться внутрь, заменяя пальцы. Чимин выгнулся дугой, словно его что-то прострелило ниже поясницы, как будто внутренности свинцом раскаленным наполнило. Омежка шипит от боли, впивается в простыни до побелевших костяшек, больно до черных пятен перед глазами, но тихий всхлип тонет где-то в глубинах губ красноволосого. Ким не двигается, дает время, чтобы тот привык, видит, как его Чиму больно, сдерживает желание — что истомой внизу обволакивает — взять, подчинить. Но на это Тэхен лишь поцелуем нежным, совсем невинным успокоить пытается, чувствуя на губах чуть солоноватый привкус от слез, которые все-таки пролил Пак. Сделав небольшое круговое движение, альфа осторожно толкнулся, искренне удивляясь узости внутри омеги. Еще с пару раз аккуратных фрикций, и помимо раздирающей боли Чимка начал чувствовать толику удовольствия, что становилось все больше и больше, пока неприятные ощущения не сошли вовсе на нет. Тогда уже негромкие всхлипы начали перерастать в стоны, которые послужили сигналом для актива. Спустя н-количество времени комнату наполняли крики удовольствия и ответные хрипы, изредка переходящие в рык. Бешеный ритм, хлопки двух тел друг о друга. Простыни все давно были смяты и взбиты в какой-то бесформенный клочок. Температура в помещении близилась к критической отметке, но никого это не волновало. Прямо сейчас два человека сгорали от переизбытка чувств, кто-то из них пытался сжечь все недосказанности между ними, кто-то наконец смог получить желаемого и любимого годами…но оба сегодня забыли о течении времени, ведь есть только сейчас, оба не были готовы расставаться, оба не хотели останавливаться. И пусть альфа старался казаться жестоким и грубым — все движения его были аккуратными и заботливыми, а омега впивался ногтями в кожу красноволосого, оставляя полосы, и огрызался — но он всего себя вверял этому человеку, тая в его руках. Вся вакханалия закончилась только к середине ночи, когда альфа от усталости завалился на омегу, даже не выходя из него. Он пытался отдышаться от такого страстного марафона, поднимая глаза на вмиг отрубившегося Пака. Сейчас Тэхену этот мальчик казался еще более маленьким, хрупким, дунь — и он сломается. Но он быстро похоронил дикое желание снова защищать этого омежку — слишком больно, не хочется снова переживать предательство. Тэхен лишь перебирает пальцами черные шелковистые волосы, любуется отметинами на чужом теле, оставленными им самим, и какая-то нежность во взгляде появляется…с ужасом, но не удивлением он замечает, как сердце снова бьется, душа внутри клокочет, внутренний зверь молит остаться здесь, с этим юношей, не уходить, дать второй шанс, разузнать, спросить, что он тут забыл… Но, к сожалению, Ким уже достаточно прислушивался в прошлом, что и обожгло его… Но альфе это лишь ожог оставило, а вот другому человеку крылья сожгло. Альфа уже собирается уходить, бросая грустный взгляд на мирно сопящий комочек, и, тихо проговаривая, — Опять раскрылся…ничего не меняется. — укрывает юношу похожего в этой позе на котенка единственной уцелевшей и чистой тканью после бурной ночки в этой комнате — своим пиджаком.

***

Чимина будит Хью в 6 часов утра, так как помещение нужно убрать. Да омеге и так повезло, обычно ночных бабочек сразу выгоняют после полового акта, а тут — сжалились. Омега ничего не понимает, видя, что укрыт он дорогим пиджаком, от которого пахнет знакомым приятным одеколоном, а рядом на постели лежит записка: «Хорошо развлеклись, ЧимСветлячок». Подняться и одеться Паку помогает все тот же Хьюн, что весьма обеспокоен тишине со стороны друга, ведь он ожидал истерики, криков, плача, хоть чего-нибудь, но никак не маниакальной безвольности и отрешенности, застывшей в глазах. Зеленоглазый проводил Пака, поддерживая все так же под руку, к себе в комнату, сообщая, что Гу прописал тому три выходных дня, мол, чтобы отоспался и пришел в себя. Хью усадил тело на кровать, протянул одежду и начал было расспрашивать о произошедшем, получив лишь один ответ: — Уходи, пожалуйста, я может быть расскажу, но потом, намного позже, прости, просто…оставь меня одного…

***

Когда тень бледнеет и исчезает, угасающий свет становится тенью другого света. Так и ваша свобода, теряя оковы, сама становится оковами большей свободы.

***

Стоило двери закрыться с той стороны, как парня прорвало… Слезы лились неконтролируемым потоком, заставляя буквально задыхаться от нехватки воздуха, раздирая легкие и оседая кровавыми скоплениями на дне «воздушных органов». Казалось бы, куда еще больнее? Насколько далеко может зайти усмешка судьбы? Пак готов собственными руками на себе кожу разрывать, являя миру обнаженное и пустое «ничего», которое так долго скрывалось за масками безразличия. Он так долго притуплял чувства, собственноручно травил сердце, внушая ему смерть от ненадобности, да только перегонщик крови решил иначе. Внутренний звереныш воет, вопит, зовет того, к кому навеки привязан, тянет, а омега не в силах остановить или притупить нещадящую боль внутри, что огнем все обдает. Оно перемалывает внутренности, органы в узлы сворачивает, словно крестиком вышивает, являя миру нечто сокровенное, кровоточащее и такое болючее. Этот комок выблевать охота, да только не выходит ничего…остается рыдать до хрипа, скулить от безысходности до кровоточащих полумесяцев на ладонях, оставшихся от сжатых в агонии кулаков, и молить о забвении. Чимин никогда не расскажет истину, он ее с собой в могилу заберет… Да только он все еще про угрозы помнит — они ему в кошмарных снах являются. И пусть, пусть его альфа будет считать шлюхой, и пусть, что эта шлюха каждый день медленно подыхает в пучинах обволакивающей опустошающей тьмы…но эта шлюха никогда не сможет причинить любимому боль. Омега вырубается от бессилия в комнатке Хью, который, к слову, всю истерику слышал по ту сторону стены. — Все пройдет, раны не затянутся - но болеть будут меньше, главное эти рубцы не всковыривать вновь… Все пройдет… — И себе и другу, проговаривает зеленоглазый, грустно покачивая головой из стороны в сторону, привалившись к двери и осев на пол.