Glowworm

Как-то холодно, тело все иглами пронизывает, а веки все никак свинцовые не разомкнутся, омежке кажется, что он уже их открыл, да только чернота великая пред ним предстала. Нет… Он все еще в ее пользовании, в ее плену… И только изредка голос родной отзывался рукой помощи в этой безнадёге. Он из темноты руку протягивал, ухватиться бы только, не потерять ее, не растаять самому, не упасть. Больничный свет резко бьет по глазам сквозь тоненькую щелочку ресниц…очертания мебели…больничный запах в ноздрях… Тело все болью неимоверной отзывается, а спина и все ниже пояса огнем пылает, которому в Аду позавидуют…вот только пожар еще до души не добрался, разъедающей смесью мозг не поработил. Омежка лежит на животе, прикрытый тонкой простыночкой некогда белого цвета, да только свежая кровь из открывшихся в беспокойстве ран прокрасила насквозь как бинты, так и холщевик. Паренек пытается приподняться, превозмогая не щадящую боль, и, не вытерпев пытки, не может сдержать мученического стона. Силуэт, что находился в этой же комнатке, резко пробуждается от своих темных сновидений и устремляет глубокий темный взгляд затуманенных очей на пациента. Тэхен… «Он здесь…» — Восторженно подумал Чим, но огонек в глазах, затмивший болезненные покалывания, грустно потух. — «Зачем? Опять будет говорить какая я шлюха, блядь не благодарная…я и так все это знаю…я и так был бы рад под поезд броситься или с моста выпорхнуть - но только слишком романтично это всё для меня.» Пак все же смог приподняться на подрагивающих локтях, покрутить головой, но развернуться на спину не дали надежные руки альфы, которые с особой заботой обвили чужую спину, слегка надавливая на заднюю часть шеи, тем самым пригвождая обратно к постели. — Тшш, тебе нельзя двигаться. — Раздается такой мягкий, такой нежный шепот. «Почему…ну почему ты такой? Кто тебя просил. Ты опять дашь надежду, и сам же ее уничтожишь. А мне собирать себя по кускам на этом пепелище придется. В который уже раз? Не сосчитать.» — Тебе что-то нужно: воды, может ты кушать хочешь? — И опять баритонные вопросы в пустоту. А Пак лишь устремляет свой взор в никуда, представляя, как вновь будет исходиться слезами, извергая наружу всю душащую несправедливость… Вот незадача… Упс… Все минувшие дни, события калейдоскопом в мозгу всплывать начали. Все, абсолютно. Повторной волной прошибая тело… Но тело — это лишь внешняя оболочка, а душа… Душу пулеметной очередью раскрамсывает. Слезы Боль Кровь Опять боль Зверская, ненасытная улыбка-оскал Свист от плети Похабные смешки и замечания На теле все еще остались отметины от пут, и ладно бы только от них, там сохраняются синяки, гематомы, засосы — всё. Чимка смотрит, и себя не узнает, не его это тело. Оно чье-то, кого-то, чьей судьбе не позавидуешь. Его всего из одной пучины в другую перебрасывает, эмоции тушатся, гниют внутри, задворки сознания кричат о критичности ситуации, но реакции ответной не поступает. Внутри парня сейчас происходит буря, шторм, мясорубка с раскрамсыванием костей, хрящей и суставов, чувства в шейкере перемешивают, добавляя в меню психологических травм новый коктейль. А снаружи — тишь, да гладь, но не с певчими птичками, а такое же затишье, что обычно перед громом бывает, когда молнией людей убивает за долю секунды. И это предкатастрофическое состояние альфа улавливает, с опаской на омежку смотрит: — Хеей, малыш, ты… — Ким берет аккуратно того за хрупкую ручку, как палату в тот же миг пронизывает хрипящим криком. Омежонок резко меняет полное отсутствие в реальности на гримасу боли и неприятия, бьется в агонии, ладошками уши прикрывает, новые бинты с кожи стесывая, кричит истошно так, надрывно. Малыш… Его так последний раз назвали ублюдки, перед тем как наркотик ввести, а дальше… А дальше и думать не хочется. Тэхен отшатывается от паренька, пугается подобной реакции, до его мальчика дотронуться нельзя — разрядом тока ударит, при чем обоих…он через эти заряды собственную боль на двоих делит, по венам растекаясь. В палату влетают медсестры, врач… Кима просят выйти, а сами дают парнишке успокоительное через капельницу. И только когда крик унимается, а слезинок больше не появляется новых на свет, красноволосый спешит ретироваться вон из помещения, дожидаясь объяснений от мед персонала. — Как я и говорил, пострадавшему необходим психолог. Возможно, в будущем понадобится психотерапевт. Пока, сейчас его организм вновь испытал весь тот стресс, что уже успел пережить, поэтому истерики и нервные срывы ему обеспечены. Максимум, что мы можем сделать - давать успокоительное, тонизирующие и витаминные препараты, восстанавливать баланс веществ в организме и укутывать комфортной обстановкой - никакого стресса и никаких конфликтных ситуаций. — Набатом звучит приговор от дежурного в голове. Обескураженные друзья: Чон и Мин, встретили шокированного альфу в полусонном состоянии. Тэ опустился бескостным мешком на близлежащую скамейку и устало сжал с силой глаза. Ему бы в пору разрыдаться, биться головой об стену, пока та в крошку не превратится, перед этим обязательно проблеваться, избавившись от разъедающей вины — но нужно взять себя в руки…опять. Голова под натиском моральной тяжести падает вниз, грозя переломать себе все шейные позвонки, и только крепкое сжатие руки Миновой на плече не дает пропасть в мире самобичевания.

***

У Чимина один день сменяется другим, час за часом, минута за минутой, секунда за секундой — все одно и то же. Его душа потеряна в черных джунглях, куда ни один лучик света не проникает, очертания стволов деревьев устремляются ввысь — конца и начала не видно. Еще более устрашающие тени превращаются в образы самых главных мучителей судьбинушки: Бао, Кацу, Широ, Гуанмина, Алонзо, Трэя… Одно чуть серее, другое чуть чернее — но всяк одна палитра. Парню бы выбраться отсюда, он бежит, убегает, но все равно стоит на месте. Под ним пропасть все глубже становится, кошмары языками слащавыми пятки уже облизывают. Из плена не выбраться, уже никогда.

***

Пак лежит на больничной койке уже несколько недель. Первое время, юноша в себя приходил редко, и каждый раз сопровождался новой агонией искалеченной души. Спустя 5 дней, он как-то окреп, синяки стали тускнее, боль не столь режущей, следы насилия уползали и только глаза выдавали весь тот ужас, что происходит с омегой. Чим перестал реагировать на чужие слова и знаки внимания, только от прикосновений отлетал как ошпаренный кипятком…и вновь рыданиями заходился. Полная амёбность, апатия… Психолог приходил, но толку было мало. Пак либо молчал, либо повторял какие-то невнятные слова и отрубался в конце, теряя сознание. Альфа ночевал у палаты, пытался ухаживать за пареньком, но прикасаться к нему было невозможно, тогда он просто сидел, читал книги вслух, чистил фрукты, отгонял навязчивых медбратов и пристально следил за состоянием «живого трупа».

***

У Чимина один день сменяется другим, час за часом, минута за минутой, секунда за секундой — все одно и то же. Его душа потеряна в черных джунглях, куда ни один лучик света не проникает, очертания стволов деревьев устремляются ввысь — конца и начала не видно. Из плена не выбраться, уже никогда. Или?

***

Джунгли сгущались сильнее и сильнее. Ветки неровно начинали вспарывать кожу, вид крови безжалостно укалывал иглами воспоминаний. Брюнет задыхается, за грудиной спазм, его выворачивает наизнанку, заставляя харкаться красной жидкостью. Не может он так… Не выдержит больше… Уже не выдерживает…

***

Пак распахивает глаза, наполненные слезами, пробегается взглядом по пустой комнате, совершенно не замечая того, что темный лес отступил от сознания, являя реальность…сердце все так же ноет, болит, руки трясутся, психическое состояние по эмоциональным качелям шмаляет, менталочка подводит. Он устал. «Прости….прости» — Шепчет, нет, шелестит губами омежка, а сам встает на подкашивающихся ногах с кровати. Шаг… «Прости…» Шаг… «Прости, пожалуйста…» Еще шаг… Свежий воздух врывается в распахнутое настежь окно. Почему на окнах не стоят решетки? Последний шаг… «Я уже не отступлю, как раньше. Прости меня, Тэ, я не смог, говорил, что сильный, но не смог…а твоих слов я не переживу, буду мучительно переламываться вновь и вновь, пока совсем умом не кану. Прости, что не посмотрю в последний раз в глаза, прости, что не смогу прикоснуться к медовой коже снова, прости, что не увижу твою квадратную улыбку хоть напоследок… Ах, как я люблю эту улыбку. Я ухожу, веришь? Ухожу, слышишь? Будешь ли ты жалеть? Не думаю… Я предатель для тебя, я грязь, что не достойна подошвы твоего ботинка. Но я буду рад, если ты хоть немножко расстроишься, грустно ухмыльнешься, провожая самоубийцу в дальний последний путь, и твоя одинокая слеза, последняя, принадлежащая мне, упадет на свежевзрыхленую землю небольшого бугорка на кладбище для недостойных, в последний раз ты подумаешь обо мне. Прости…» Вновь потоки воздуха манят, обволакивая спокойными объятиями. Тело дрожью бьет, брюнет с огромным трудом заползает на подоконник и как птица руки в стороны разводит. Это действительно конец. Грустно… Душевные муки Сердце терзают и рвут, Времени скучные звуки Мне и вздохнуть не дают. Ляжешь, а горькая дума Так и не сходит с ума… Голову кружит от шума. Как же мне быть… и сама Моя изнывает душа. Нет утешенья ни в ком. Ходишь едва-то дыша. Мрачно и дико кругом. Доля! Зачем ты дана! Голову негде склонить, Жизнь и горька и бедна, Тяжко без счастия жить.