Над луной

"Скажи что-нибудь" — "Ответь мне" — обмен взглядами. Вася первая сдаётся и опускает глаза к полу. Ей жутко стыдно. Что это за связь такая? Почему заставляет принудительно рассказывать о себе некоторые нюансы? Она была не готова! Не готова показывать это. Сердце бьётся. И концентрация на его неровном ритме почему-то совершенно не помогает отвлечься от уничижительных мыслей. Класс, теперь её точно кинут. Кому нужна проблемная? Васе дурно. А у Мичи корень языка надгарчивает. У Василисы такое неверящее выражение на лице, словно она планировала молчать о проблемах в семье всю жизнь. Кокушибо хмуро посмотрел в широкий васин зрачок. Откуда взяться всей жизни, если они настолько разные? Откуда ей взяться, если женщина перед ним — ребёнок далёкого будущего? Будущего, в котором его, возможно, нет. В груди похолодело. По спине потёк липкий пот. У Васи колени затряслись от недовольного взора соулмейта. Зачем это произошло?! Теперь в его глазах она превратилась в малодушную дрянь, не заботящуюся о его чувствах?! Она ведь была безобидной, той, которую обязательно нужно защищать! Так почему всё резко переменилось? Язык тяжёлый, едва ли не слипшийся с нижней челюстью. Васька хочет открыть рот и сказать что-то в оправдание — и молчит. От безысходности она тихо плачет, давя голос в помертвевшей утробе. Мичикатсу не понимает, что хочет больше — подойти или уйти. Ему почему-то некомфортно. Особенно, когда его соулмейт медленно оседает на пол. Одно он верно понимает — воспоминания о родителях очень личные. Собственно, его память тоже не достояние общественности. И это его злит. Недомолвки — худшее, что существует в межличностных отношениях. Васю всегда раздражали люди, не до конца с ней откровенные. А сейчас она стала подобным человеком. И мало того, что она привыкла принижать значимость своих проблем, так теперь ей очень сложно поверить, что Мичи не всё равно. Василисе легче вообразить, что соулмейт мрачен из-за васиного пренебрежения его доверием. Ей легче снова поставить себя на ступеньку ниже и изобразить из себя идиотку. Легче, но ведь неправильно. Ваське всегда нужно знание чужого мнения. Чужого взгляда на жизнь. Чтобы приспособиться. Чтобы быть удобной. Смешливая дура проблем не доставит. Молчащая о торчащих костью поперёк горла травмах — тем более. У неё всегда всё хорошо. Она в состоянии заниматься любыми вещами. Она в состоянии улыбаться и находить общий язык с собеседником. Она в состоянии помочь сбросить груз тянущих к глинистому дну трясины воспоминаний. Только себе помочь не может. Потому что даже начать чертовски сложно. А точно ли у неё сложные отношения с родителями? А точно ли Вася не придумала себе трудностей, чтобы привлечь внимание? А точно ли Вася не врёт? А как настроение приподнятое, так и вовсе всё исчезает. Не было ни вечных ссор родителей, не было ворчащей в груди боли, не было острого комка в горле. И не сдерживала Вася эмоции, не шла на поводу гордости и не отстранялась брезгливо от прикосновений отца, копией которого сейчас является. Васе мерзко. Мерзко от самой себя. А Мичикатсу будущего вместе с Василисой не видит. Вся его природа против неё — по-хорошему ему нужно незамедлительно её убить. Что скажет на его необдуманные действия Господин? Каким бы верным Кокушибо не являлся, такое ему не простят. Испытывать что-то к столь слабой и глупой — нет, безвольной — женщине поистине ужасно. Легче оборвать эту неправильную связь. Обрвать с концами и сжечь адским пламенем. Легче, но неправильно. И тогда одиночество никогда не прекратится. И тогда он всё так же будет тренироваться из века в век, служить Кибутсуджи, искать голубую паучью лилию. Ничего не изменится. И когда это Мичикатсу воротил нос от сложных путей? Когда перестал воспринимать перемены как часть жизни воина? Самурая? "Никогда не поворачивай ноги в сторону своего Господина", — жёстко припечатала часть сознания, исполненная обязательств. "Самурая?", — противостояла другая: "Никто тебя не принимал на служение. Ты никому ничего не обязан". Но Кибутсуджи дал ему возможность развиваться. Он дал ему возможность превзойти брата. Однако брат давно мёртв. Его эпоха минула далеко больше столетия назад. Так какой смысл продолжать? Из-за жадности до силы? Из-за чувства долга? И почему Мичикатсу позволяет себе рассуждать о подобном? Кокушибо скашивает взгляд на застывшую родственную душу. Она нравилась. Её хотелось. Почему он отказывает себе в возможном счастье? Во взаимоотношениях редко всё складывается гладко. И Мичикатсу почему-то уверен, что они бы обязательно во всём разобрались. Но она человек. Она смертна. Она не черпает силу благодаря прародителю демонов. Она, в конце-то концов, много младше самой высшей луны. У них просто не может сложиться нормальная связь. Василиса стонет в ладони и закрывает глаза. Собирается с духом и на одном дыхании выпаливает: — Мне страшно. Я боюсь, что мы друг друга не понимаем и сейчас накручиваем много плохого. Сглотнув, она продолжала: — А ещё я слышала, что прошлое не определяет нынешних нас. Вот. И то, что ты теперь знаешь о том, что я хотела утаить, ничего не меняет. Ты всё ещё мне нравишься, а что до родителей... они далеко и ныне совсем не травят мне жизнь. Я свободна. Впервые за долгое время Мичикатсу обратил внимание на то, что его ноги затекли. Он устал стоять. Вдох дался тяжело. Раздираемый противоречием, он внутренне сжался. И, подивившись перемене в его перманентно ровном — мёртвом — состоянии духа, положил руку на грудь. Сердце билось остервенело, словно он, слабый человек, впервые задышал правильно. Как хашира. Как тот, кем он жил раньше. Мичикатсу неожиданно для себя понял, что он хочет обратиться тем, кем он был, когда хотел стать тем, кем является сейчас. Воздух будто бы загустел. Вася стёрла влагу с щёк и, преисполненная неясной горечью, обнаружила в себе волю встать. Или не в себе? Её ладонь потянулась прежде, чем Мичикатсу рывком прижал её к себе и крепко — крепче кожи, обмотанной вокруг рукояти, — сжал в кольце рук. Кажется, их пульс зашёлся в одном ритме. Облегчение расслабило мышцы, прежде налитые тяжестью стали; разум вопил и заглохнул, жестоко отринутый. Когда, как не сейчас..? Мысли пронзали быстрее и резче воздушных вихрей: Кокушибо никогда не должен был становиться самураем, не должен был брать в руки меч, не должен был служить Кибутсуджи. Зачем ему это? И тут же прервал себя: ради встречи с ней. Он жил ради этого. Разве нет..? Череда частых вздохов сорвалась с Васиных губ. Она не слышала чужих мыслей, она их чувствовала. В животе закрутилось и осело. О чём Василиса думала до этого мгновения? Её что-то тревожило, нарывало грудь. Или нет..? На пояснице и меж лопаток горела кожа от прикосновения его рук. Шея и плечи полыхали от ощущения её рук. Может быть, она демон и это её магия крови..? Она, должно быть, обманула его своим запахом. Нет-нет, она стояла под солнцем. — Да-да, я стояла под солнцем, — хрипло прошептала Василиса и, находя, что между телами слишком много пространства, обвила ноги вокруг торса: — У меня нет магии. — ...вот как. И опрокинул её на спину.