Над луной

Утро было не из лёгких. Вася, бережно замотанная в одеяло, с усилием приоткрыла глаза и сразу недовольно зажмурилась. Снова ярко, лучисто, тепло. По мгновенному порыву неуютно. В комнатке пустынно, не наблюдалось даже небольшого присутствия кого-то постороннего. Оно, конечно, к лучшему: сейчас Вася точно не настроена доброжелательно. Слишком уж двойственны ощущения, чересчур тягостные, вразнобой кидающиеся по утробе души. Вася точно знала, что обелить поступки и самого Мичи она не собиралась. Муторно и глупо. Однако и отворачиваться от невольно полюбившейся (что же с ней творится-то?) родственной души не намеревалась. Эгоистичная сторона личности талдычила о том, на чём она вертела трудности, мешающие их воссоединению. Внутренний же моралист, как самая настоящая сука, не унимался и подтирал душевные нарывы, настойчиво вклиниваясь почти в каждую мысль. — Блядский случай, — сев, с явным пониманием потёрла переносицу, поражаясь тому, на что же она решается, — вот это я, конечно, идиотка, влипла. Какой бы Вася ни являлась, ответственность ей была, к сожалению иль к счастью, присуща. И думать пусть и не любила, но умела. И всё же осадочек на душе перекрыть никак не выходило, как бы себя не одёргивала, как бы не старалась с головой уйти в холодные рассуждения. Не могла, и всё! Мичи, дурак, блин! Наломал дров, а мне теперь выбирай! Ну почему ты поступал именно так? А потом дала себе затрещину. Дура дубовая! Поступал бы иначе, не увиделись бы никогда! Вцепилась в волосню и, глубоко задетая несовпадением придуманного образа с настоящим соулмейтом, мученически нахмурилась, поджала губы. И, добивая, мучил Васю животрепещущий вопрос, порядком изгрывший брюхо. Скольких убил Мичи? А съел..? Как убивал? Долго, упиваясь отчаянием жертвы, или быстро? А может, и её он не особо жалует..? Может, и её готов убить..? Вздрогнув, Вася ощутила липкие и стылые прикосновения меж рёбер, а после горячедуем пронёсшуюся злость, слабую, больше похожую на жалкую попытку оборониться. Мучица мурашками взбухла по всему телу, и Миронова, вытуживая последние крохи благоразумия, выталкивала на обочь гадкие, противные ей мысли. Мерзость какая! Хотел, убил бы! А после драки кулаками не машут — поздно теперь, когда уж открылся! И, решительная твёрдой решимостью, Василиса откинула одеяло и, проскрипев половицами, раскрыла сёдзи. Её бы не остановил и природный катаклизм, столь была готова вынести вердикт Васёк. Она выбрала, и теперь от неё не отделаются! И кого же? Да, злобную демонюгу, но её любимую злобную демонюгу, ясно?! А потом её как ушатом ледяной воды окатили. Чудное переживание выудило, подцепив на крючок, внутри тела нечто важное, долго сокрытое, тошнотворное, что Вася всеми силами прятала. Приложив ладонь ко рту, Миронова бестолково моргнула. Возможно ли такое, что раз она увидела воспоминания Мичи, то и он увидел её..? Васька ощутила нестройным гамом закричавшую оторопь. Да быть такого не могло. Не могло, и точка. И, услышав частозвон крови в ушах, Васька и потерянно, и злостно на эту потерянность, ибо всё она понимала, остановилась на половине коридора, соединённого с садом. — Боже, нет... И, уставившись в голубень небосвода, сокрытого тёмным кусочком манерной японской крыши, и вдохнув полудымку утренних паров, отдавшихся в лёгких покалыванием, нахмурилась, пойманная с поличным.

***

Он не спал очень давно. Очень. Лишь изредка прикрывал глаза, вспоминая, как подрёмывал после сложных заданий, после тяжёлых тренировок, когда мышцы сводило приятной истомой. Какого же было изумление Мичикатсу, когда он осознал, что резко уменьшился в росте и попал в неизвестную обстановку старого частного дома. В руках лежит открытая книга, в ней ровными буквами текст, почему-то понятный, даже интересный. Часы зари коричневым разливом окрашивают небо за тюрьмой. Он, ошарашенный, сидит на задрипанном кресле, вонявшем чем-то дряхлым и кислым. После, как опомнившись, в нос сразу бросился стойкий запах изжаренного до корочки мяса. Он удивлённо сглотнул обильно выделявшуюся слюну, жидкую и пенистую. Человеческая еда? Что происходит? В голову ударило. Посторонние шумы, чей-то истошный вопль по левую руку, за стеной, глухой удар и тишина. Потом вновь крик, и в довершение — сознательно, запальчиво, презрительно: — Чтоб ты сдох. Оглушительно тошно. Чувство странное в груди, как змеюка, скручивается, зло и ощутимо. Кокушибо совсем не понимает, ненависть то или презрение? Однако будоражащий страх, очень давно испытываемый, бросился врассыпную по всему нутру. Длинные русые волосы свисают хвостом над склонённой головой и обрисовывают кривую на жёлтом листе, одуряюще благоухавшем, стоило носом уткнуться в переплёт, чтобы скрыть от мира гримасу гнева и обиды. Кокушибо пытается расслабить напряжённые мимические мышцы, но вместо этого зачем-то безжалостно загибает уголок страницы и смело идёт в соседнюю комнату с явным намерением отстоять, защитить. Не понимает, когда тихий хриплый голосок, точно лившийся из его горла, успевает разрезать тишь кухни: — Пап, мам, что вы делаете? — оба, привыкшие к ссорам, хранят молчание, не смотря в осуждающие глаза дочери, крепко сжавшей кулаки, и ни в чём не бывало занимаются каждый своим бесплодным делом. Она, Вася, оторопелая робостью при вмешивании во взрослый разговор, поджала губы. Она желала что-то сказать, поддеть ощутимо или, наоборот, найти компромисс. Хотела и не могла. Мичикатсу тоже хотел этого — и молчал. Сверху щёлкает счётчик. Раз-два-три, раз-два-три — по нервам. Светловолосый мужчина сидит за захламлённым пакетами столом в одной порванной майке, весь измученный, взлохмаченный. Голубые глаза, направленные в треснувшее в углу мутное стекло, в дрянном освещении кухоньки совсем осерели, черты лица потеряли искру жизни, он словно только поднялся из могилы, чтобы пригубить из стоявшей мутно-зелёной бутылки глоток. А рядом женщина, полноватая, русоволосая, стоит спиной и немо держит грязные от масла вилки, крутя куски мяса на сковороде. Васе головокружительно плохо. От запаха, вида старого помещения, идиотского молчания родителей. Я всё слышала, дураки, — говорит её взгляд. Страшной натугой взбеленилась скорбь по родным людям, безвозвратно оставшихся позади, в старых обидах и недосказанностях. Мичикатсу порывисто ловит каждый шорох, движение мужчины, трепет женских плеч и судорожные внутренние колебания души соулмейта. Об этом Вася не говорила. Неужели умышленно смолчала? Не захотела чернить образы родителей? Чем она руководствовалась? Телевизор за спиной шумно играет и, в какой-то момент умолкнув, заходит чистым звуком, словно пела не певица, не голос, а душа, много повидавшая и потому счастливая тоскливой радостью. Светит незнакомая звезда, Снова мы оторваны от дома, Снова между нами города, Взлётные огни аэродромов. У Васьки в глазах застряли злые слёзы. Она, подрагивая, не может найти слов, но ей жизненно необходимо сказать хоть что-нибудь. Ей до заклинившей в горле обиды сложно вырвать едва ли один звук. Она всё тщитилась — и постоянно оставалась в неуслышанных, отставленных на задний план. Конечно, легче же в очередной раз поругаться, чем посчитаться с её чувствами! — Почему вы замолчали? — страшно говорить, ещё страшнее молча терпеть. Отец, сгорбившийся над немного покосившимся столом, перевёл на неё нечитаемый тяжёлый взор и, тяжко вздохнув, пробасил: — Вась, иди-ка в свою комнату. Не мешай взрослым разговаривать. Раздражение вспыхнуло, как спичка. И сразу потушилось, лёгкой рукой сбило спесь. Молчи, молчи, молчи — не то хуже будет. И Вася покорно стискивает зубы, боясь крика, ведь чуть что, и она не сумеет сдержать слёзы. А её школьная подруга с родителями летом в Сибирь ездила. Много чего повидала, и потому была счастливая, сильная, непоколебимая. Эта мысль быстро-быстро проскочила и сразу исчезла, оставив после себя грязный след. А потом Василиса по-детски удивлённо посмотрела на него, словно не поняла ни слова. Это как же? Её прогоняют? Это возможно? Возможно именно сейчас, когда она прекрасно всё осознаёт? Когда трусость всеми силами даёт заднюю, а она всё равно готова на костях отстаивать свои интересы? Остро скрутило в горле. Сердце неистово бьётся, и самонадеянность медленно тает, и губы ссушило. "Говори", — робко шепчет надежда на лучшее. Я тебе слово, ты мне — десять, — неизмеримо жестоко обрывает нерешительность, привитая после неоднократно выкрикиваемых слов. — Потише говорите, — мертвяцке холодно, почти бездушно, — читать невозможно. И трусливо бежит, деревянными ногами наступая на скрипящий пол. Васе вмиг кажется, что за ней гонится кто-то незримый, и потому, внутренне сжавшись, она, забыв книгу, прыгает за белую дверь. Прыгает, и за взмахом ресниц — молочная сыворотка рассвета. Запахло душистым воздухом, свежескошенной травой и свободой. Сердце загнанно затарабанило, и Мичи, одуревший от резкой перемены, рвано ловит васины ощущения. Она часто дышит, словно боится потерять эту возможность. Вырвалась на волю — и в полёт, в высоту, в бесконечную широту земного рая. А вокруг стелится поле, спрятанное под вуалью тумана. Ещё раннее утро, и всё молчит, сонно шепчет небылицы дремотного сознания. Небо не бьёт вырвиглазной голубизной, и Вася полными счастья очами смотрит на рубленые оранжевые полосы, не пойми откуда взявшиеся. Мичикатсу никак не может сообразить, что за чувство разрывает грудную клетку. От былой обиды не осталось и следа, она как-то позабылась, а на её месте нечто обширное, глубоко пустившее корни. Под головой шуршит трава. В полузабытьи он тянет торжествующую улыбку, ощущая свою исключительность в предрассветном войлоке потёмок. Где же была Вася, что чувствовала это? И что — это? Она пьянеет, блаженно закрывает глаза, полностью расслабляя тело. Голову кружит, пиршество ушей, слышащих лишь тишину, не отягощенную руганью, вдосталь удовлетворяет её потребность в покое. И Мичи понимает, на что похоже это чувство. Любовь к чему-то родному, почитаемому ещё далёкими предками. Он не знает, испытывал ли сам подобное когда-нибудь. Не знает, и потому внутренне радуется, что его обдало этим сердечным жаром именно сейчас, в теле соулмейта. Ведь такую насыщенность душевных переживаний он, страшно признаться, распознавал чертовски давно. Можно ли очароваться видением мира другого человека? Можно ли настолько слить свои переживания с её, чтобы окончательно влюбиться? Кто знает. Но когда Василиса медленно, с расстановкой, с лёгкой хрипотцой произносит, почти поёт: — Здесь у нас туманы и дожди, Здесь у нас холодные рассветы, Здесь на неизведанном пути Ждут замысловатые сюжеты. Кокушибо боится пропустить хоть одно движение губ. Она нежной любовью любит эту песню — на интуитивном уровне он чувствует это. Любит, но поёт исключительно в одиночестве. Слишком стыдливая для подобного. "Стыдливая", — почти со смехом думает Тсугикуни, — "стыдливая, чёрт бы её побрал!". Смеётся. Не один Мичи, Вася тоже. По разным причинам, но словно попавшие на одну волну, они в унисон хохочут из соображений исступлённой кипучей энергии, неизвестно откуда взявшей исток. Бывает же, что веселятся люди просто так, потому что настроение хорошее. Вот и здесь — просто хорошо. Впереди вповалку на изодранном буераками кусочке небосвода выкатывается блестящий бочок солнца, яркого и животрепещущего. А ведь верно: родственные души тянет в одно место. Где один плавится в неге эстетического экстаза, другой — вдвойне. И пусть Мичикатсу отяготили заботы о прошлом Васи, он, забыв о демонической натуре, нечаянно захотел по-настоящему разделить с ней рассвет. Именно такой и множество других, но сначала его, утонувший в млеке нарастающего утра. И слова, и лишние трепыхания здесь ни к чему. И всё же Мичи почему-то не терпится, как мальчишке, со стороны глянуть на Васю, невольно зачаровавшую, пленившую чистотой восторга перед обликом природы. "Сделай что-нибудь", — мысленно просит и остаётся проигнорированным, — "хотя бы самую малость". Он не понимал, как здесь текло время. Свежесть постепенно сменилась типичным летним зноем, и Василиса успела уйти из худого перелеска. А до Кокушибо дошло, что он, глупец, очаровался девицей, которая всего лишь сбежала из дома под покровом ночи. Сбежала из того места, где испытала пределы выдержки и прониклась тоской своей юдоли. Грустно всё это было. А когда она замешкалась перед калиткой, терзаемая сомнениями, и обернулась на купу разлапистых одиноких деревьев, Мичикатсу на секунду пожалел, что его не было рядом физически. Он ощущал васино эфемерное, почти знакомое желание схорониться в своей комнате или как можно незаметнее проскользнуть куда-то за одноэтажный домик чудного для него вида. За этим желанием не скрывался страх, но бдила неуёмная тяга не встречаться даже взглядами с преступно радостно смеющимся отцом, смотрящем телевизор, что было слышно из приоткрытой форточки бокового окна. Крутили какую-то дедовскую пошлую комедию, которые Васька на дух не переносила: концентрация ужасных шуточек на хронометраж фильма превышала её негласную норму в две-три за весь киносеанс. Однако больше всего Василисе претила мысль, что её могут заставить что-то делать. Из-за строптивости, просыпающейся тогда, когда Васю вынуждали батрачить в делах, в которых могли обойтись без неё, Миронову родитель втихомолку считал неблагодарной. А она бы с радостью помогла, если бы он не стоял рядом! Одно его присутствие оживляло в ней пароксизмы неприязни и тщательно отбрасываемого из-за непринятия подобного отчаяния. И даже когда всё было спокойно, нутро пылало болью неоднократно причинённого оскорбления, природы которого она не знала. Василиса сама не могла ответить на вопрос, почему же ей настолько омерзителен отец. Правда. Иногда она злорадствовала по-чёрному, когда он мог поперхнуться после недолгой ссоры с матерью или споткнуться там, где никогда не спотыкался. А потом ужасалась. А ещё страшно было замечать за собой сходство в поведении с ним. Страшно, противно, жалко. И как же, в кровь исуса мать, обидно-обидно-обидно! Несправедливо! Чём она заслужила столь жестокую кару? И в назидание Вася переняла его черты характера: неуместную весёлость, раздражительность, неспособность к самоконтролю, некоторые привычки. Переняла — и забыла с корнем выдрать. Прислонившись лбом к шершарой поверхности двери, недавно покрашенной в коричневый и потому остро вонявшей краской и ацетоном, Вася глубоко вздохнула. Внутренняя изморозь, узором покрывшая стан, развихрилась непозволительно сильно. Но, уняв её, Вася как можно тише отворила калитку, что так вероломно поскрипывала. Раньше она этого не замечала, но, как только приноровилась убегать, чтобы побыть одной хотя бы несколько часов, стала чутко реагировать на каждый оглушающий шорох. Легче избегать ненужных встреч, чем пытаться подобрать слова нематерного содержания, а нередко хотя бы что-то кроме "ясно", "пф", "понятно", "учту", и "вот оно как". Сложно всё это. Ещё сложнее, когда он начинает вести себя, как благовоспитанный папаша, что в своей жизни худо поступил лишь со старушкой, которую не сумел перевести через дорогу, потому что у него были сломаны обе ноги. О, какая в таком случае яростная агония вспыхивала у Васи! Где же был этот злокознённый накал любви к дочурке, когда ты ругался с мамой, не щадя ни её, ни своих голосовых связок? Васька укрылась за плодовыми деревьями, хорошо скрывавшими всех, кто хотел быть сокрытым. А Кокушибо пытался оправиться от резкого погружения в чувства соулмейта, в самое её естество, словно его насильно схватили за щиколотки и потянули вниз. И вот уже он прячет лихорадочно раскрасневшиеся щёки при воспоминании о том, как Васе устроили скандал — как же ты смеешь показывать характер, когда он так добр? Уже сам Мичикатсу навзрыд плачет от метких ругательств, схожих с собачьим лаем, предназначенных не ему, а матери, но потому ещё более болезненных, и всеми силами глушит всхлипы, прячется за упавшими прядями волос. Всё это были миражи прошлого, почему-то всплывшего перед глазами. И тогда становилось понятно, почему так горько. А главное молчала. Сказала всё хорошее, как любит и скучает по семье, но об остальном молчала, словно пренебрёгшая его откровением. Или забыла, как забывают увиденного в переулке человека? Вася села на землю, смяв остроконечную зелёную травку. Сама она в ту минуту не чувствовала ничего. Только, вынув из кармана давнишнюю жвачку, кинула ту в рот. Голод, как обездоленный узник, неумолимо обсасывал живот, то с жаром припадая, то отстраняясь, сопровождаемый васиными тяжёлыми вздохами. Ну не хотела она идти в дом, хоть убейте! А абрикосы, ещё зелёные и потому невкусные, привлекали взгляд и вызывали неплохое слюноотделение. Но кушать их было чревато: вкус у них был премерзкий и даже мог вызвать приступы выплёвывания всего до последнего кусочка. Кокушибо, храня знание, что ему следует до конца посмотреть воспоминания соулмейта, взял под контроль дерзновения изначально пылкой, живой натуры, собирающиеся осудить Васю. Та же, словно услышав его и решив от души поиздеваться, ничего не предпринимала. И постепенно раннее утро клонилось к позднему, солнце накаляло землю, треская ту, обделённую влагой какой день подряд; слышался говор соседей, приглушённый забором из пластов шифера, мир светлел и начинал говорить. Тогда Мироновой было спокойно. Мичи же искренне недоумевал, зачем же ему видеть, как та ничего не делает, только прячется, наблюдая за шустрыми передвижениями муравьёв. А потом, подгоняемый минутой передышки, нашёлся: Васька-то неожиданно предстала перед ним кощунственно злонравной, не сумевшей отпустить обиды. А он-то знал её как плаксивую хохотушку, которая сама не могла определиться — труслива ли она или решительна, как приговорённый к казни лжец, воспевающий панегирики королю. Её норов был непокорен, но в то же время он не при каких условиях не опускался до чернейшей греховности и падения. Какая же многогранная родственная душа! И ещё эта авантажная, любому другому человеку видная невооружённым глазом, уязвленность перед отцом, чёртова душевная язва, мешающая жить. Кокушибо, как бы странно это не было, тянул мысленную торжественную улыбку. Понимание, что она, его милейшая барышня, имела почти схожие проблемы, что и у него, обличало истинные чувства. Как же Мичикатсу нравилось, что Вася неидеальна, что не было у неё унылой покорности судьбе! Они могли быть на равных — до этого мгновения Мичи свято верил, что ничего эта связь не принесёт. Но когда теперь они есть друг у друга..! И обрывался. Что теперь? Разве что-то поменялось? Он всё ещё демон, а она человек. У него на счету множество убитых людей, долг перед господином и товарищами-людоедами. А у неё своя жизнь. Неужели обычная схожесть событий прошлого и связь соулмейтов способна что-то изменить? Вряд ли. И даже то, что Васенька, скрытная маленькая трусишка, не отличается типичными в его представлении женскими добродетелями, что вызывало и немалый интерес, и жажду проводить с ней как можно больше времени, никак не могло заставить первую высшую луну уступить в угоду своим желаниям многовековое служение Кубутсуджи. Не могло, и точка. Но хотелось бы, не правда ли?, — едко поддел внутренний голос. Вот уж кто точно отличал навязанные общественным ожиданием думы от истинно его, Мичикатсу, размышлений. Но как же смешно они выглядят! Ему давно перевалило за четыреста, а она едва ли достигла двадцатилетия. Нет уж, если он имеет хоть какое-то достоинство, то обязан не мучить её, вряд ли осознающую, на что решается, оставаясь с ним. Это же абсурд! Столько всего против, а он на что-то надеется! И Кокушибо будет твёрд в своём решении. А потом Василиса часто заморгала, пытаясь вытащить попавшую в глаз песчинку. Мичи был готов, и его ожидание оправдалось: местопребывание соулмейта изменилось. В этот раз она уверенно держалась напротив отца, возмущённо приподнявшего брови. — Личное пространство? Где ты понабиралась таких слов? В моё время я и на поле пахал, и дома родителям помогал, а не ленился, говоря что-то про личное пространство..! У Васи непоколебимый и немного высокомерный взгляд. Ей восемнадцать, и она не позволит вымещать на ней негатив, накопленный в череде сменяющихся детских, подростковых и взрослых травм. Не позволит. Обычная зыбкость васиной жизни как-то неожиданно сменялась твёрдостью вольфрамовых стен. Буквально благоухало чем-то донельзя приятным, свежим, не отягощённым нотками прогорклого запаха жареного мяса. Вокруг неизвестная улица, позади отца невдалеке сидят плохо различимые люди, копашащиеся над разобранным автомобилем. Она шла домой, чтобы отдохнуть. Её зачем-то просили помочь. Она была убеждена в том, что просто будет стоять и наблюдать. Так было, блять, всегда за очень редкими исключениями. Он зол и недоволен смелостью дочери, внезапно возомнившей себя равной, имеющей столько же прав, сколько абсолютно любой человек. Столько же, сколько имеет он. — Почему ты меня не слышишь? — она старается держать себя в руках, но внутри её коробит, и Вася, сурово нахмурившись, крепче сжимает ручки рюкзака. — Это я тебя не слышу? Да я все твои прихоти выполняю..! А тебе так сложно подсветить фонариком? — Сложно. — Даже ради меня? — Ваське хочется ответить, что ради него она сделает что-то в последнюю очередь. — Да. Она, хмурая, ощерилась как дикобраз, готовый к бою. Васе плевать, как она выглядит со стороны, всё её внимание направлено на чужие глаза, нахмуренные брови, покрытый складками лоб и брезгливо раскрытый рот. Василиса, закрой веки и не открывай их долго-долго, всегда смогла бы описать это выражение. Оно бывало на его лице чаще, чем обычная улыбка. На неё непонимающе-оскорблённо смотрят, раскинув руки в стороны ладонями кверху. Что не так? Не понимаешь? Василиса поджала губы. Мимолётная жалость кольнула сердце, но Васька безжалостно задушила эту дрянь. И, секундно поколебавшись, с чувством собственного достоинства пошла в направлении дома. Васька прекрасно знает его взрывной характер, но она не отступает во взрывоопасности. За последнее время даже превосходит. И потому не слышит ничего в ответ. Хотя знает, что позади учащённо дышат и хотят разразиться тирадой матов и изощренных манипуляций. Нельзя, рядом друзья-товарищи. А она — дочь, родная кровь. Дома её ждёт разнос. Но это дома. А сейчас Вася свободна. Только в горле жуткий комок. Крутится, вертится, жмёт. Болит. Ногти впились в ладони, и Васе плохо и одновременно хорошо — как же она не хотела быть удобной! Однако сердобольное сердце даже при виде неприятного ей человека — любило его. Хотя бы за то, как в детстве её возили в горы, как покупали вкусности и цветы, как катали на плечах и водили на работу. Дома она плачет. В последнее время Васька совсем разнылась. И причин вроде бы нет, а глаза уже на мокром месте. Маме не говорит, никому ничего не говорит. Вскоре она уезжает из отчего дома, заселяется в общежитие и остаётся непоколебимо апатичной. Из неё словно все соки выжали, и, как бы Вася не желала начать хотя бы самое плёвое дело, бессилие мучило, не давая подняться с кровати. С особо понравившимися людьми она бывала весёлой, но, остававшись одной, теряла, казалось, всё. Причину знала, но не озвучивала. Всё очевидно. А вот Мичи, проникнувшись всеми гранями ощущения слабости, жажды унять эту тварь, встать и в итоге ничего не делать, страдания из-за этого и конечного — жалости к себе, молча сжимал губы. Он не увидел и доли воспоминаний соулмейта, но поганое чувство, злое и ощутимое, скручивалось змеёй вновь. В наушниках, уже натёрших мозоли в ушах, тоскливо пело: — Надежда — мой компас земной, А удача — награда за смелость, А песни довольно одной, Чтоб только о доме в ней пелось. О доме тошно было вспоминать. Но надежда на лучшее не угасала. Наверное. Вася иногда не могла понять, что же она ощущала. Однако мерзкое, противное всему её естеству чувство всё так же жило в ней и дышало ею. Может, когда-нибудь всё наладится..? Удача ведь даётся за смелость... А потом Кокушибо просто выбило.

***

Василиса, глубоко вздохнув, отодвигает сёдзи. У неё вид неприкаянного выходца из могилы, руки подрагивают, и она боится реакции родственной души на своё утаивание некоторых событий. О да, как же Вася осознавала, что именно предстало перед очами Мичикатсу. Трусливое желание того, что он ничего не видел и что Васе охренительно повезло, схлопнулось к хренам собачьим, стоило Мироновой встретиться взглядами с недремлющим Мичи. — Ты всё видел? — вместо доброго утра. Молчание вместо ответа. Он задумчиво ведёт глазами по её лицу, фигуре, кажется, пытается услышать мысли, но всё тщетно. И Васе почему-то думается, что упавшее в живот сердце не является следствием догадки, пальчиками обморозившей периферию сознания. А Кокушибо, удивившийся, сразу взял в толк состояние Васи. Узнала всё от начала и до конца. — Ты меня бросишь? И не понять, кто это спросил. Может, кто-то посторонний?