демонофрения

      — Володь… ты где эту тёлку взял?              Измайлов себя в руках держит с трудом, срывается даже в простом стуке в дверь, поджимает губы, когда на начальника смотрит, и начинает закипать при одном упоминании новенькой. Яковлев фыркает кристально чистым непониманием, принимается отстаивать какую-то свою позицию, якобы для защиты, но на деле — демону назло. Гриша выливается плохо скрываемой злобой, качая головой:              — Она больная на всю голову, Володь, её надо срочно отсюда убрать.              Цокает на протесты Яковлева, вкрадчиво обещает, что с таким пиздецом никто из них ещё не встречался и что он, демон, по сравнению с этой чертовкой — ангел во плоти, паинька, душка. Признаваться не хочет самому себе, что девчонка его заводит похлеще всех баб, что были до неё. Сука, он ведь почти возбудился во второй раз, когда она тому бедолаге колено прохерачила и очередным вызовом выбросилась, расправляя руки в обманчивой открытости!              Володя недоверчиво косится на него, снимает трубку стационарного телефона и вызывает Алису к себе.              Гриша не уверен, что готов к этой встрече.              У него дыхание перехватывает, когда в кабинет полковника вплывает святая невинность с елейным голоском, вместо того сосредоточения безумства, которое он имел честь наблюдать (и просто имел) вчера. Он смотрит в неё с лопающейся ненавистью и — сам того не замечая — тайным обожанием. Восхищением, стучащим в висках, сердце и ниже живота. Блядство.              — Здравствуйте, товарищ полковник. Очень приятно познакомиться.              Измайлов скрипит зубами и одёргивает самого себя от порыва подлететь к этой ненормальной, как следует встряхнуть за плечи и вывернуть наизнанку, вытаскивая всю дурь слепому Володе на обозрение, который в упор не замечает издевательства. Девчонка кротко опускает взгляд, на бьющегося в невидимых конвульсиях демона не обращает даже малейшего внимания и раздражает его ещё сильнее. И возбуждает. Тоже сильно.              Яковлев блестит начищенным пятаком, заранее вставая на сторону Алисы, улыбается от уха до уха и смотрит на Гришу почти что осуждающим взглядом. Он выдёргивает себя из воспоминаний и, не теряя надежды доказать Володе истинную сущность девчонки, спрашивает, неосознанно открывая рот шире, как если бы в беззвучном стоне:              — А ты чё такая?              — Какая?              От мягкого голоса Измайлов взрывается фейерверком. Вот же сука. Она специально — специально ведь! — ведёт себя так, будто ничего не произошло. Ни жестом, ни глазами, ничем не показывает, что трахнулась с ним вчера в машине, а потом устроила ебанутую погоню за воришками, едва не угробив их всех. Гриша нападает сильнее, злее:              — Хорош издеваться! Ты знаешь какая.              Алиса глазами бегает из стороны в сторону, мастерски отыгрывает непонимание и ведёт плечами, будто бы ей и вправду неуютно. Гриша хочет прямо в эту секунду вложить ей в руки статуэтку «Оскар», а потом оттянуть ворот собственной футболки и показать отливающий бордовым засос, который она ему вчера всё-таки вывела, не рассчитав силу. Измайлова в очередной раз затягивает в воспоминания и он уже мутным взглядом смотрит перед собой, вскидывая руку на каждом глупом обвинении в макияже и финальном отчаянии, почти мольбе:              — Рыбкина, давай веди себя как обычно!              Девчонка мнётся, отшатывается, сглатывает шумно, на лице отображая неподдельный испуг. Володя тоже что-то мямлит в своём кресле, смотрит на демона как на умалишённого и откровенно не понимает, в чём сейчас проблема. Измайлов бесится: ему не верят. Чувствует себя затёртым, запертым во льдах чужого неправильного суждения, бессильным. Как не сойти с ума?              — Володь, а ты чё, не видишь, что она притворяется? Ну, вот просто… Ты посмотри, ну… повнимательнее посмотри: она ненормальная!              Гриша искрит своими метафорическими рогами в проводах убеждений, шагает к Рыбкиной ближе, тянет руку. Хотелось бы, чтобы обвинить, на деле же — коснуться. Невообразимое желание дотронуться, сжать в кулаке скромно лоснящиеся русые пряди, не затянутые в дьявольский хвост, заглянуть в карие омуты и увидеть там всех тех чертей, которые выворачивали его наизнанку вчера, пока девчонка двигалась на нём в бешеном рваном ритме.              Практически надрывно последний раз просит Яковлева поверить ему, вынимает свою правду перед ним, ловит слабое сопротивление Алисы и закручивается в ярости ещё сильнее. Железным быком сипит, окатывая зимним морозом всех присутствующих, а сам сжигается под дрожащим лепетом и большими глазами испуганного оленёнка:              — Зачем Вы так меня, товарищ майор? Я… я ничего такого, я… я только как лучше! Почему Вы так со мной? Я же только как лучше хотела!              Непризнанная актриса, браво! Демон удерживается, чтобы не захлопать — поразительная игра, поразительная честность. Володя огрызается на него, шлёт подальше и бежит успокаивать девчонку, точно курица к своему яйцу. Она прячется за ним, жмётся, дрожащим кроликом выглядывая из-за рукава. На секунду взгляд Гриши перехватывает и тут же взрывается новыми рыданиями, стоит ему только подойти ближе.              Измайлов до последнего пытается найти подвох, смотрит через плечо Яковлева, путаясь своим вниманием в чужих волосах и лёгком запахе духов. Вчера от неё такой нежностью и близко не пахло. Сглатывает, сжимает ладони в кулаки, отрезвляя себя, и покорно уходит после очередного володиного крика. Хорошо-хорошо, чокнутая, он с тобой потом поговорит. Дожил разлуку до утра — подождёт ещё двадцать минут, пока сердобольный Володенька тебя успокоит.              Гриша жалеет, что двери кабинета полковника не закрываются на засов.              Демону кажется, что он потерял три тысячи часов, пока наконец-то решился зайти в оперской кабинет. Дверь поддаётся, будто открытый всем ветрам февраль, и позволяет проскользнуть внутрь. Алиса сидит в более привычном виде — о, этот хвост, он уже успел по нему соскучиться! — и сосредоточенно набирает что-то на клавиатуре. Измайлов начинает издалека, обходит по кругу, интересуясь, где остальные ребята.              Хотелось бы верить, что из простого участия, на деле же — высчитать время, которое они могут потратить на… на что? Гриша играет желваками, присаживается на угол соседнего стола и сверлит взглядом профиль девчонки, что ведёт себя так, будто они только что увиделись, впервые за весь день. Спрашивает, зацикливая внимание на засосах, пылающих багровыми лунами под чернилами татуировки, дольше положенного. Называет её ураганом, очередную попытку обвинить из себя выталкивает, но теряется, когда девчонка смотрит на него, кровоточа клетчатой рубашкой сквозь лёд голубой радужки:              — Я защищалась.              Теребит пальцами нижнюю губу, сдирая сухую кожу, избегает смотреть на него и отрубает голову всякому здравому смыслу, когда Измайлов видит в тенях красной клетки чернеющие тесёмки топа. Хочется. Всё его нутро вороном рвётся к востоку, к двери, прочь, вон, бежать-бежать. Посреди облачных зыбей собственных желаний он находит, как ему кажется, единственные правильные слова и опутывает ими Рыбкину, как будто бы дикое животное приручает. Ищет подход, огибает, крутится, прощупывает и в очередной раз напарывается на терновую корону защиты, когда на все уговоры ему прилетает:              — Чего ты хочешь?              Тебя. Мысль формируется быстро, импульсивно, так, что демон даже проконтролировать её не успевает. Благо, хватает разума прикусить язык и не начать выстилаться перед девчонкой своим поражением. У него кровь взрывается сверхновой под её прищуром, а на озвученный ранее вопрос находится новый ответ.              К тебе. К тебе. К тебе.              Гриша вновь блеет, оправдывается, растеряв весь свой пыл вывести эту ненормальную на чистую воду. Прячется за банальным желанием понять, как себя вести с ней, но запинается, когда на словах о подчинённой Алиса ведёт уголками губ, беспроигрышно напоминая ему, кто вчера был сверху. Решает идти путём лести, абсурдно, по сравнению с тем, что он говорил до этого, признаёт, что она нормальная девчонка и классный опер (едва не вылетает «классно трахаешься», отчего тут же становится жарко).              Рыбкина откидывается в кресле, шумно выдыхая. Ведёт плечами и это знак, буквально крик «Поберегись!», но демон его не видит, не читает. Не успевает вовремя пригнуться, когда его новой отмазкой прошивают вертикально вниз:              — Я обиделась.              Гриша давится воздухом, светом, её взглядом, своим неконтролируемым возбуждением и просто смотрит на девчонку, не в силах отвернуться:              — Обиделась? В смысле… на что?              — Ну, то что ты тогда оттолкнул меня в машине.              — Ты серьёзно?              Измайлов выдыхает в возмущении, негодовании. Хочется выкрикнуть, что они потом трахнулись так, что он в себя прийти не мог, что это его «оттолкнул» не сыграло ровным счётом никакой роли на продолжении и что это всё — дешёвка, которую она пытается выдать за правду. У демона огонь в груди горит, постепенно сползая всё ниже и ниже, он вновь пытается вразумить Алису, нарочно избегая того, что было после того, как он её «оттолкнул».              Рыбкина смотрит на него непроницаемо, почти что холодно, если бы не гаденькая ухмылочка, которая говорит всё за неё. Чертовка обнажает зубы, когда Измайлов начинает говорить про свою девушку — и тут же замолкает, понимая нелепость этих фраз. Она прекрасно знает, что Гриша не отпустит эту ситуацию просто так. Она прекрасно знает, что он запомнил всё до мельчайших деталей. Она прекрасно знает, что ему хочется ещё. Сжимает в горсть ткань своей рубашки на боку, когда слышит вопрос и подтекст «зачем ты это делаешь?», и вкрадчиво произносит, соблазняя то ли намеренно, то ли просто случайно:              — Ты клёвый.              Гришу перемалывает и выкидывает куда-то за пределы всего. Он несёт откровенную ересь, даже не гадая, долетит ли смысл слов до девчонки или нет. На секунду замирает, когда Алиса сдаётся, в соответствующем жесте вскидывая руки, признаёт свой прокол и даже извиняется. Хмурится, точно желает поскорее от этого разговора избавиться, и закрепляет тем, что всё вышло действительно «нехорошо».              Демон вздыхает, отмахивается, ведясь на простую уловку, и наклоняется ближе к ней, сцепляя пальцы чуть выше локтя. Ошибка, большая-большая ошибка. Ловит её колдовской взгляд и уточняет больше для личного успокоения:              — Ну что, мир?              — Конечно.              Алиса кивает, как само собой разумеющееся, смотрит исподлобья, загоняя в ловушку. И бьёт по нервам в упор, когда Измайлов разворачивается, чтобы уйти, но своим то ли ментовским, то ли бесовским чутьём узнаёт подвох:              — А ты сейчас это серьёзно или так же, как у Яковлева?              — Что ты, конечно серьёзно.              Он снова делает попытку сбежать и снова проваливается. На этот раз открыта дверь, больше пространства, но сдаётся демон сам, почти добровольно, почти без сожаления. Крепче захлопывает кабинет, чтобы никто не помешал и ничто не помешало, разворачивается на пятках и возвращается к хитро улыбающейся Алисе.              Буквально сдёргивает её со стула, тянет наверх, к себе, ловит губы в грубый поцелуй, шумно выдыхая и сжимая бока. Рыбкина льнёт к нему всей своей живой сутью, отвечает сразу же и с ещё большим напором, хватаясь за светлые пряди на затылке как за конскую гриву. Сжимает, тащит, ртутью стремительно растекается в демоне, сплетая языки.              Ахает, когда он резко крутится вместе с ней и удобно вжимает её в угол, локтями упираясь по обе стороны в стены. Его контроль. Его территория. Его право на реванш. Алиса лишь победно облизывается, когда Измайлов лихорадочно ощупывает её, касаясь настойчивее и более осознанно. С влажным звуком отрывается от его губ, запрокидывая голову, и тихо стонет от разыгравшейся внутри бури.              Гриша в новой волне злости на себя, на неё и на весь мир толкается коленом между чужих ног и кусает под подбородком, сжимая зубы слишком сильно. Отсчитывает путь биенья вен, расстёгивая красную рубашечную клетку, накрывает грудь, пробираясь между лямками топа, и прикрывает глаза, обещая себе когда-нибудь рухнуть в угрызения совести с головой. А сейчас — Алиса.              Он вертит её как куклу — в девчонке едва ли бараний вес. Подхватывает на руки и краем глаза ищет менее захламлённое место. Под удар попадает стол одного из парней, и Гриша очень надеется, что их очередное безумство останется незамеченным как можно дольше. Укладывает Рыбкину на деревянную поверхность, не находя в себе сил прекратить её целовать. Они не знают друг друга, но хотят так, что крышу сносит напрочь.              — Прямо здесь?              Алиса неожиданно подаёт голос, смотря на него с сомнением и знакомым вызовом. Измайлов ведёт плечами, позволяя ей стащить с себя куртку. Обводит кабинет задумчивым взглядом и предлагает надрывным хрипом:              — Можем на диване.              — Тогда я сверху.              — Нет!              Девчонка хохочет от его эмоционального протеста, отклоняясь назад. Демону кажется, что от её смеха у него под ногами содрогается земля, бурля смолой. Очнувшись ото сна желания, он вдруг понимает, что действительно собрался трахаться в отделе посреди рабочего дня. Трясёт головой, прогоняя шумящее серебристым шелестом ив наваждение, и вперивается тупым взглядом в Алису, которая, похоже, изначально ни на что не рассчитывала.              Она выбрасывается к нему одним движением, скользя ладонью вдоль живота, и сжимает пальцы под кожаной змеёй ремня, обхватывая внушительный стояк. В удивлении вскидывает брови и вытягивает покрасневшие губы в неровном «О», после вновь скалясь улыбкой триумфа. Измайлов глушит собственный стон в её шее, кусая, и стискивает бока сильнее, заражаясь чужой дрожью и жаром.              Толкается бёдрами навстречу её руке, матерится всеми словами, какие только знает, и понимает, что нормального выхода из этого положения просто нет: они не могут сделать это прямо сейчас, но он возбуждён уже настолько, что успокоить себя не сможет даже если с разбегу прыгнет в ванну со льдом.              Алиса сцеловывает с его висков тонкие дорожки пота, пробегается пальцами по ширинке, чистой водой выливаясь в совершенно бесстыдном предложении:              — Могу подрочить в туалете.              — Рыбкина!              Гриша зажмуривается до кругов перед глазами, сам убирает её ладонь со своего паха и устраивает на груди, чтобы она почувствовала, как колотится его сердце. Слепо находит её губы, влажно целуя, и буквально слышит искрящуюся во всём теле кровь. Рыбкина отвечает на поцелуй, подставляет всю свою плоть под его руки и, сминая футболку в середине скалящегося пулями принта, выдыхает тёплым весенним ветром ему в рот повторное:              — Конечно мир, товарищ майор.