Toddy grog

Если бы Чимин спросил у Юнги, тот бы наверняка ответил, что у них секс без обязательств. Если бы спросил Юнги — сомнений нет, — Чимин бы ответил так же. Но они предпочли не задавать очевидных вопросов. Он впервые уснул с тех пор, как оказался в загробном мире. Причиной тому были высокие запросы Чимина. Связь с ним так изнуряла, что иногда хотелось упасть на кровать и отключиться на добрые сутки. Чимин жаждал любого контакта, будь то секс или обычное прикосновение. Юнги же к тактильной привязанности не привык, поэтому сперва пугался подобных знаков внимания. Глаза закрыты, сигнал удалось отключить лишь на ощупь. Юнги лежал на кровати и медленно приходил в себя. Он смотрел на Чимина и невольно утопал в красоте карамельной кожи. Даже разбросанные по лицу чёрные волосы вызвали у него короткое восхищение. Чимин такой юный внешне, несмотря на сотни лет внутри, невозможно не растеряться при долгом взгляде. Юнги посмотрел ещё некоторое время, а затем открыл глаза. Да, картинки воображения всегда лучше действительности. На самом деле Чимина рядом нет, он всегда уходит до рассвета верхних этажей, оставляя после себя лишь пустоту и запах одеколона. Вообще-то, Юнги не романтик, не нуждается в крепких объятиях, но ему банально хочется, чтобы парень, который отдавался по ночам, не боялся смотреть ему в глаза утром. Наверное, Чимин никогда не приглашает к себе, потому что знает, что дома ему некуда будет бежать с восходом солнца. — Ты можешь оставаться у меня по утрам. Я тебя не выгоняю, — первое, что Юнги сказал, оказавшись в кабинете. — О, прости, я хотел принять душ, поэтому ушёл рано. — В моей квартире тоже есть душ. — Юнги, извини, конечно, но твоя квартира — это маленький ад внутри настоящего Ада. Мне не хочется принимать там душ. — Осмелюсь напомнить, что тебе приходилось делать это на протяжении нескольких сотен лет. — И я рад, что это осталось в прошлом. Чимин всегда очень ловко избегал каверзных тем. Он ведь понял, что вопрос был о другом, но всё равно предпочёл отшутиться. Однако Юнги на это не соглашался. — Мы могли бы для разнообразия заняться сексом в твоём доме. — Ещё мы могли бы взяться за работу. Чем быстрее справимся, тем раньше займёмся приятными вещами. — А этими приятными вещами мы займёмся в твоём доме или в моём? Чимин не выдержал: — Откуда такое маниакальное желание оказаться у меня? — Хочу увидеть стены, в которых ты живёшь. — Говори честнее: хочешь прижать меня к ним. — Нет. Я хочу их увидеть. Неприятно это признавать, но Юнги действительно привязался к Чимину. Ему нравилось разговаривать с ним, нравилось трогать и нежно ласкать его тело, наслаждаясь чувственным ответом; нравилось постепенно узнавать — по капле, по случайным фактам. Но этого было недостаточно. Чимин мало рассказывал о себе, а Юнги хотел знать больше. Возможно, дом — единственное место, которое раскроет ему душу напарника. — Ладно, — ответил Чимин спустя время. — Что «ладно»? — Сегодня пойдём ко мне. Посмотришь на холодные стены, и, если захочешь, даже подрочишь на них. — Ты так красиво начал. Что случилось в конце? Юнги слабо улыбнулся, внутренне ликуя. Это маленькая победа. Если Чимин в чём-то уступает, значит, он готов сближаться. А тому, кто уступает, всегда легче доверять.

***

Они отправились к нему сразу после работы. Дом Чимина оказался уютным. Небольшой, одноэтажный, выкрашенный в белый цвет; у входа росло совсем юное деревце — клён, посаженный недавно. Юнги коснулся тонких веток, проходя мимо. В Аду никто ничего не выращивал: растения там не приживались и быстро сгнивали на неплодородной почве. Только Хосок каким-то магическим образом умудрялся поддерживать жизнь в своих суккулентах, из-за чего многие ему завидовали. Чимин открыл дверь и пустил внутрь. С лёгкой руки загорелся свет. Юнги увидел бежевые стены — голые, но очаровательные в своей честности, — длинный коридор, оканчивающийся дверью на кухню. Дом Чимина не был переполнен пошлостями и атрибутикой, он цеплял минималистичным отсутствием всего, Юнги это нравилось. — Удовлетворён? — Не совсем. Но, к счастью, вечер только впереди. Чимин фыркнул, хотя шутка ему явно пришлась по вкусу. — Что будешь пить? У меня ничего нет, кроме соджу. — Я могу создать что-нибудь для тебя. Чимин взглянул на него подозрительно, выискивая подвох. Но единственный подвох, который скрывали слова Юнги, это желание разговорить его за выпивкой. Нечестно, что тот же Хосок знает о бывшем напарнике множество строк, а Юнги — только первые буквы слов. Видимо, должны пройти столетия, прежде чем Чимин позволит подойти ближе. На кухне он наконец снял пальто. Юнги закрыл глаза, сосредоточившись на вкусе, и за пару секунд сотворил два стакана, наполненных пряной горечью. Чимин принюхался и сразу угадал любимый аромат. Губы растянулись в улыбке; это был тёмный ром. Пока они пили, Юнги с любопытством поглядывал на Чимина. Его всегда удивляло то, как молодо он выглядел. Ни одной морщинки, слегка пухлые щёки и совсем ясные, живые глаза. Юнги не дал бы ему больше двадцати двух лет. Что же случилось с ним в столь юном возрасте? Почему он наложил на себя руки? — Если я спрошу что-то личное, ты ответишь? Чимин глянул исподлобья. — Не могу быть уверен, пока не услышу вопрос. — Как ты умер? — А ты? — Не помню. — Тогда почему ты решил, что я помню? — Хосок сказал, что ты сохранил память о прошлой жизни. Чимин устало закрыл глаза. Да, Юнги тоже реагировал на болтливость Хосока примерно так же. Друг часто говорил что-то, не подумав, а потом бил себя по губам, виновато улыбаясь. «Это, вообще-то, тайна была, поэтому сделай вид, что ничего не слышал». — Я умер, прыгнув с обрыва, — ответил Чимин чересчур равнодушно. — Нет, я, должно быть, неправильно сформулировал. Почему ты умер? Чимин, допив ром, поставил на стол пустой стакан. — Согласился прыгать с обрыва вместе с любимым человеком. У меня был роман с господином, в доме которого я служил. Его звали Сонун. Мы не могли быть вместе по очевидным причинам, поэтому прыгнули со скалы, чтобы найти покой в смерти. Юнги удивлённо взглянул на него. Неужели… — Твой бывший тоже работает в офисе? — Я бы сейчас не был здесь, если бы это было так. — Юнги услышал его слова как: «Я бы сейчас не был с тобой, если бы у меня был вариант получше». — Нет, он не прыгнул со мной. Дождался, пока я упаду, и ушёл. Голос Чимина звучал ровно, словно прошлое больше не имело для него значения. Вся боль осталась в прошлом, за стеной девяти столетий. — Ты встречал его в загробном мире? — Дважды. Первый раз, когда работал жнецом — по счастливому совпадению, именно я забирал его душу. Второй раз в прошлое Рождество, на площади. — Но он тебя не узнал, да? — Почему же, узнал. Мы даже поговорили. — Заметив смятение на лице Юнги, Чимин пояснил: — Когда мы были ещё живы, у него появилась невеста, Мина. Его родители хотели устроить с ней выгодный брак. Сонун, конечно, возмущался сперва, но вскоре полюбил её и стал мечтать об их совместной жизни. К несчастью, у Мины было слабое здоровье. Она умерла за несколько дней до свадьбы. Он вернулся ко мне, однако чувства уже не были прежними. В общем, когда я встретил его после смерти, будучи жнецом, он попросил не стирать память, как это делают всем погибшим. Он мечтал отыскать Мину в загробном мире, а для этого ему нужны были воспоминания о ней. Когда я встретил его на площади в прошлое Рождество, он был как раз с ней. Нашёл-таки. Девятьсот лет потратил, но нашёл. Восхищает, не правда ли? Последние слова прозвучали с явной издёвкой. Юнги молчал, не понимая, как правильно отреагировать на рассказанную историю. Хоть Чимин и пытался показать, что ему всё равно, Юнги видел, что это далеко не так. Как обычно отвлекают от плохих мыслей? Сочувствие может разозлить, а безразличие убедить в бессердечии мира. Но даже среди отвратительных вариантов всё ещё приходится выбирать, поэтому Юнги решил вспомнить, зачем его сюда пригласили. — Ты в сексе всегда только принимаешь? Чимин растерялся, хотя улыбка на его губах всё же возникла. — Да, только принимаю. — Тебе так больше нравится? — Не думаю, что дело в предпочтениях. Просто я легко умею подстраиваться под чужие желания. — А ты бы хотел попробовать? — Что? Юнги отодвинул стакан и залез на стол; поднял Чимина за руку, развёл ноги и подпустил ближе; поцеловал. Чимин притянул его к краю стола, провёл рукой по бедру и растворил ткань брюк без единого слова. А ведь когда-то Юнги шутил, что Чимину нравится раздевать его без применения магии. — Ты этого хочешь? — Да. Чимин развязал и без того ослабленный галстук, расстегнул пуговицы на рубашке, распахнул полы. — Знаешь, наша близость мало похожа на настоящую, — сказал он между делом. — Мы чувствуем лишь половину — самую приятную, боль же заглушается, будто совсем не нужна. Но это не так. Никакое чувство не должно быть забыто. — Пуговки на рубашке закончились. Чимин провёл по последней пальцем и добавил: — Весь секс, что был у меня после смерти, приносил одно удовольствие. Я не думаю, что это правильно. На этот раз Юнги не стал молчать и всё-таки спросил: — Почему? — Потому что живая близость была не такой. Ей всегда сопутствовали оттенки боли. — Если при жизни ты не получал другой любви, это не значит, что она была единственно верной. Чимин долго смотрел в глаза, не моргая, а затем обнял сквозь распахнутую рубашку и поцеловал. Юнги ответил, чувствуя, как его тянут на самый край; через секунду он уже балансировал между столом и крепким телом. Позже, когда Чимин входил в него резкими и грубыми толчками, вдавливая копчиком в острый край, Юнги понял: никакой боли на пути к новым ощущениям действительно не существует, только чистое удовольствие. Неясно только, почему это может быть неправильным. Чимин же, кажется, намеренно хотел воскресить боль. Напрасно: любой укус или несдержанный рывок вызывали у Юнги лишь яркое наслаждение. Сидя на столе в новой одежде после того, как всё закончилось, Юнги тепло улыбался. — Ты ведь не отправишь меня к себе? Чимин посмеялся, и это вызвало мурашки по коже. Голос его удовлетворения всегда звучал приятно. — Оставайся, если хочешь. Но лично я собираюсь спать. Хочу отдохнуть перед работой. Он наклонился и поцеловал Юнги в плечо. Это выглядело как благодарность за секс. «Спасибо, что отдался, я оценил». Юнги долго сидел на столе в одиночестве. Желая скоротать время, он вспомнил слова Чимина о книгах: это контрабанда, их невозможно повторить без должного уважения к содержанию. Усмехнувшись, он решил попробовать. Вспомнив книгу на прикроватном столике, Юнги закрыл глаза и сконцентрировался на деталях: льняная обложка шоколадного цвета, золотистый штамп с глобусом, имя автора. Щелчок пальцами — в его руке идеальная копия, неотличимая от оригинала. Выходит, Чимин солгал? Но потом Юнги открыл книгу и увидел свою ошибку: сотни пустых страниц, чистое полотно бумаги. Значит, в чём-то Чимин сказал ему правду.

***

С самого начала Юнги должен был знать, что всё так закончится. Когда Хосок сказал «забавно», когда Чимин снизошёл до «мило», когда Сокджин отрезвил финальным «иди»; с самого начала он должен был понимать, что жизнь (смерть) не остановится на единственном ударе, а путь, избранный больной душой, будет слепым и неверным; что Чимин причинит боль, а он так разозлится, что причинит её в ответ. В общем, с самого начала Юнги должен был знать, что из их затеи ничего хорошего не выйдет. В понедельник он спустился в архив. Чимин пообещал, что это последний раз, когда он заставляет его тратить время на бесполезную работу. Юнги подумал, не будь у них «особых» отношений, Чимин промучил бы его беготнёй в справочную ещё несколько лет. Но, к счастью, дружеские привилегии помогли положить конец бестолковому занятию. Он задержался возле Хосока, чтобы поставить подпись в реестре; поднял взгляд, заметил растерянность на прежде жизнерадостном лице. Хосок глядел в пустоту и задумчиво крутил карандаш. К слову, даже в бездумном состоянии он делал это чересчур ловко. — О чём задумался? Хосок не услышал. Сжал карандаш сильнее и начал крутить в обратную сторону. Юнги махнул рукой у него перед носом, и только тогда друг опомнился. — А? Что? Прости, я задумался. — О чём, если не секрет? — О Чимине. Точнее о Сокджине. Он был здесь с утра, докладывал о продвижении по делу Тэхёна. Юнги на секунду замер. Его ручка застыла возле собственной фамилии. — Нашли виновного? — Ты ведь знаешь, что это Чимин украл подвеску? Он говорил, что рассказывал тебе. — Да, мне довелось узнать об этом случайно. Хосок осмотрелся: никого, кроме них, в архиве не было. Но он всё равно проверил это, прежде чем продолжил: — В общем, Сокджин сообщил, что Создатель согласен на поблажку в случае чистосердечного признания. Если укравший подвеску сам сознается в содеянном, ему не станут стирать память и не заставят заново отрабатывать тысячу лет. Его просто переведут на остаток срока работать в отчётную. — Хосок замолчал, но после паузы добавил: — Это забавно. Забавно — первый сигнал. — Что ты имеешь в виду? Хосок облизал губы и снова глянул за спину. — Когда мы были напарниками, — продолжил он тише, — Чимин постоянно жаловался на нашу должность. Хотел работать в ночную смену, чтобы не контактировать с людьми. Место в отчётной ему казалось привлекательным. Сам подумай: сидишь в кабинете, заверяешь отчёты, а утром переправляешь их директору; днём, когда все работают, отдыхаешь. Чимин просил однажды Сокджина перевести его туда, но решить ничего не получилось. Он жутко завидовал, когда меня перевели в архив. Ну, по-доброму, разумеется. — Думаешь… Хосок кивнул. — Всё выглядит так, словно наш директор намеренно выбил это наказание для виновника. Хороший получается расклад: Чимин сознаётся в нарушении, его понижают до любимой должности, а к Сокджину проявляют снисхождение за помощь в содействии. Юнги задумался. Звучало и правда забавно. Значит, «небольшие поблажки», о которых говорил Чимин, это понижение до желаемой должности? Что не так с этим человеком? Складывается впечатление, что ему нравится мечтать о чём-то, а потом намеренно себе в этом отказывать. — Выходит, Сокджин знает, что это Чимин? — Хосок пожал плечами, мол, «всё возможно». — Ладно. А что там за история с Тэхёном? — Я же рассказывал: влюбился в смертного, восстал из мёртвых. — Я не об этом. Что у него с Чимином за история? У них были отношения? И вот здесь Хосоку пришлось взять паузу. Он прикусил нижнюю губу, долго подбирая слова. — Чимин был влюблён в Тэхёна, да, — начал он неохотно, — но чувства были односторонними: Тэхён относился к нему исключительно как к другу. Он, знаешь, мало кого из офисных любил. Сокджина, например, ненавидел, Намджуна уважал, но не более того; со мной, думаю, общался лишь потому, что Чимин частенько собирал нас вместе — вынужденная компания, так сказать; у Дахён узнал имя за пару месяцев до отбытия. В общем, друзей у Тэхёна здесь не было. Могу с уверенностью сказать, что Чимин его в романтическом плане нисколько не интересовал. Чёрт, — он наконец опомнился, — Чимин меня убьёт, если узнает, что я рассказал это. Юнги улыбнулся, опустив взгляд. — Я тебя не выдам, не переживай. — Знаешь, — ответил Хосок, успокоившись, — я рад, что вы с Чимином сблизились. Думаю, ему нужен человек вроде тебя. Юнги не ответил. К сожалению, он до сих пор не знал, нужен ли ему человек вроде Чимина. Вечером, когда они опять сидели у Чимина на девятом этаже, Юнги задал вопрос, над которым после встречи с Хосоком размышлял всю смену: — Почему ты не признаешься, что украл подвеску? Чимин провёл указательным пальцем по краешку бокала. Он не выглядел удивлённым, но, возможно, это была лишь очередная красивая игра. — Потому что тогда меня понизят в должности. — В отчётной так уж плохо? — Зарплата ниже. — Но ты уже купил дом. Зачем тебе деньги? Чимину не нравилось, куда Юнги вёл диалог. Он наклонился через стол, напоминая, что только ему разрешено выбирать направление реплик. — К чему ты клонишь? Эти вопросы к чему-то должны привести? Вываливай уже кульминацию. Предугадать, предвосхитить — как много Чимина в этих поступках. Юнги обещал Хосоку не выдавать его, но обещание касалось лишь информации о чувствах к Тэхёну. — Хосок сказал, что когда-то давно ты мечтал о работе в отчётной. — Вы с ним обсуждали меня? — Немного. Чимин помолчал немного, но в итоге всё же порадовал его ответом: — Когда-то мечтал, да. Но больше не мечтаю. — Что изменилось? — Я понял, что не могу там работать. — Почему? — Не заслуживаю. — В каком смысле? Чимин улыбнулся — Юнги такого не ожидал. Но это была та самая улыбка, которая ему не нравилась: холодная и пустая. — Я много плохого сделал при жизни. За некоторые вещи чувствую вину до сих пор. Пройдут тысячелетия, прежде чем мне будет позволено простить себя хотя бы за несколько ошибок. — Его взгляд, устремлённый на бокал, стал ещё более задумчивым. Юнги увидел в нём кадры старых воспоминаний, как в чистом стекле, отполированном до зеркального блеска. — Наверное, все вокруг думают, что я хороший и правильный, но это не так. Моя душа куда темнее, чем кажется на первый взгляд. — Но ведь это бессмысленно. Твои страдания уже ничего не исправят. Мне кажется, единственное, что может сделать виновный человек — это признать ошибку и принести извинения пострадавшему. Всё остальное вне твоей власти. — Юнги, я не хочу об этом говорить. Одним предложением Чимин оборвал зарождающийся разговор. Вот так всегда — только ему можно решать, что они будут обсуждать, другим в диалоге властвовать не позволено. Юнги никак не мог понять. Ведь он тоже согрешил при жизни, тоже сделал много плохого, если верить состоянию его квартиры, но в чём же тогда существенная разница? В том, что он, в отличие от Чимина, своих ошибок не помнит? Если так, то вина не имеет никакого смысла. Она лишь изводит и мучает, когда исправить уже ничего невозможно. Зачем ей поддаваться? Не легче ли всё отпустить? Но, разумеется, это не так просто. Юнги понимает это, когда сам начинает ощущать отголоски неприятного чувства в груди. Подняв сложную для Чимина тему, он невольно разворошил огромный улей. — Ладно, прости, — сказал он, желая исправить глупость. Особо не задумываясь, он потянулся навстречу и сделал то, чего не делал никогда: поцеловал Чимина в щёку без притязаний на близость. Тот посмотрел на него широко раскрытыми глазами и спросил удивлённо: — Что ты делаешь? — Извиняюсь. Молчание. А потом привычная снисходительная улыбка. У Юнги от неё неприятно заскребло в пустой груди. — Мило. Мило — второй сигнал. Чимина ему никогда не понять. Он казался сперва слишком правильным и высокомерным, затем просто высокомерным, а потом фальшиво-равнодушным. Но теперь Юнги наконец-то увидел настоящего Чимина: одинокая сломанная душа, нуждающаяся в тёплой поддержке. Он разбит и так сильно боится этого, что изображает неприступную льдину. Но нужно ли Юнги на неё взбираться? Имеет ли это смысл? Всё превратилось в бесконечную песню на повторе. Юнги думал о Чимине постоянно: перед сном, на работе, в гостях. Он убедил себя, что тот выдумал грехи, только бы придать образу глубины, которой в нём не было. «Я сложный человек, много чего сделал плохого». Ничего сложного: Чимин бросился со скалы от любви, которую ставил выше жизни, а теперь сожалел об этом и пытался оправдать поступок, докинув в костёр дополнительных грехов и причин. Они сидели в баре в конце недели. Чимин профессионально рассчитывал время на исполнение желаний, чтобы их незаконное пребывание между ними на нулевом никто не заметил. Музыка играла расслабляющая, её электронные отзвуки насыщали атмосферу уютом, в котором было не жаль утонуть. Юнги наслаждался мелодией, прикрыв веки, отдыхал душой, пока по коже бегали мурашки. Но внезапно их стало слишком много, они превратились в дрожь и захлестнули волной, когда слух различил в нотах что-то знакомое. Юнги распахнул глаза и через секунду понял: в баре играла его песня. «Я лежу без сна посреди ночи, думаю о доме. Чувствую себя таким одиноким, хотя я с тобой» Но по радио сказали, что это новый трек. Стало быть, он не мог слышать его при жизни. Время нелинейно, оно движется для мёртвых в хаотичном порядке, скачет, иногда не сохраняя воспоминаний. Весь этот год в ушах Юнги звучало эхо будущего, отброшенное назад во времени; тень, что ложилась на источник света, желая его погасить. Он посмотрел на Чимина, привычно скучающего за барной стойкой. Эта лирика — она описывала то, что Юнги «проживал» рядом с ним, выражала ситуацию, в которой он оказался: лежать, мечтая о доме, которого нет; испытывать привязанность к человеку, который ничего, кроме одиночества, подарить не может. Или… Может, это Чимину рядом с ним одиноко? Может, это он не умеет доверять? Последний день недели; скверное воскресенье. Они вернулись в офис, чтобы завершить отчёт и покончить с рабочей сменой. В дверях их поймал Сокджин. — Кто из вас хотел меня видеть? Юнги пожал плечами, а Чимин ответил равнодушным молчанием. — То есть Намджун ошибся? Он сказал, что есть новости по делу Тэхёна из отдела «чиыт». На этот раз Чимин пожал плечами. Рассчитывать на жажду его раскаяния было бесполезно. — Я бы на твоем месте начал беспокоиться, — сказал Сокджин, обращаясь к Чимину. — Создатель заверил список подозреваемых. Мы с тобой в нём есть. — Неужели? — Чимин усмехнулся. — Значит, и ты можешь быть виновен? А ведь у этого есть смысл. Помню, у вас с Тэхёном были общие тайны. Ты даже один раз отменил слежку, чтобы помочь ему видеться с Чонгуком. Никогда бы не подумал, что причина твоего содействия расследованию может быть в попытке найти дурака, на которого удастся повесить своё преступление. — Чимин, Он знает, — холодно ответил Сокджин. Повисла секундная тишина, во время которой глаза Чимина потеряли блеск насмешки. — Не думай, что Он может что-то не знать. Тебе лишь из милосердия дают время сознаться. Поступи разумно: используй шанс. — Ничего Он не знает. — Знает. По-другому не может быть. — Ты предлагаешь мне рискнуть из-за твоих догадок? Юнги следил то за одним, то за другим. Сколько должно пройти времени, чтобы Чимин понял — изображать жертву больше нет смысла. Зачем он это делает? У Юнги на этот счёт лишь одна теория: возможно, Чимин просто хочет, чтобы ему подарили беспамятство. У него ведь нет другой возможности исправить прошлую ошибку. Может, он передумал и решил, что отсутствие воспоминаний необходимо ему как лекарство? Дни с Юнги вряд ли важны, их он забыть будет не против. — А что случится, если кто-то сдаст Чимина? — спросил Юнги, вовлекаясь в разговор. — Ему в наказание сотрут память и отправят заново отрабатывать тысячу лет? — Да. — Тогда я хочу написать донос на Чимина. Я знаю, где находится подвеска, и могу рассказать, как она туда попала. Чимин застыл. Сокджин не сразу понял, шутит ли Юнги, поэтому слегка замешкался, доставая чистый лист. — На чьё имя писать заявление? — Можешь на моё. Юнги щёлкнул ручкой, но не успел написать и двух слов, потому что Чимин вырвал лист у него из-под носа. — Это не смешно. — Я и не шучу. — Это твоя месть? Хочешь избавиться от надоедливого напарника? — Месть? Мне обидно слышать подобное. Вообще-то, я хочу помочь. Но тебя, видимо, и доносом не образумишь. — Юнги повернулся к Сокджину: — Можно новый лист? Начальник достал из стопки ещё один, но Чимин забрал и его. — Это смешно! — Секунду назад было «не смешно», — напомнил Юнги. Он допускал, что поступает неправильно, но быстро забывал об этом, когда видел напротив такого Чимина. — Ты ведь прекрасно понимаешь, что Сокджин прав: Создатель всё знает. А если нет, то его осведомлённость является лишь вопросом времени. Ты занимаешься ерундой. Просто прекрати быть чужой головной болью и признавайся в содеянном. Теперь уже Сокджин молча следил за происходящим. Юнги чувствовал в руках силу, Чимин — опустошающее разочарование. — Не могу поверить, что человек, у которого один год воспоминаний в голове, пытается мне указывать. — Не могу поверить, что человек, у которого девятьсот лет в голове, ведёт себя как ребёнок. Чимин молча глядел, поражённый властностью его тона. Глаза покраснели, но не от слёз, а от тихой ярости. «Ты это спланировал?» — спрашивали они. Юнги не думал о последствиях, ему казалось, что самое страшное произойдёт сейчас, в моменте принятия. Однако худшее ждало впереди. Опустив взгляд на бумагу в руках, Чимин едко улыбнулся. В ответ на старания Юнги получил единственное слово: — Ладно. Чимин взял ручку из стакана и принялся писать. Больше минуты его старания звучали росчерком синих чернил на бумаге. Когда же записка была закончена, он сунул её Сокджину в руки и вышел из кабинета без слов. Всего минута — без скандала, без криков, — за которую Юнги не успел почувствовать ничего. Сокджин взглянул на него с какой-то пустой признательностью, и только тогда стало очевидно, что Юнги всё потерял. — Иди. Иди — последний сигнал. Он догнал его возле лифта. Бросил вслед, надеясь что сможет что-то изменить: — Я сделал это из благих побуждений. Чимин остановился. Оборачиваясь, он не вытащил рук из карманов, из-за чего Юнги подумал, что он прячет в них кулаки; в хладнокровии напарника ему мерещилась угроза. — Я знаю. И это бесит меня больше всего. — Он помолчал, прежде чем спросить: — Это ведь ты пригласил Сокджина в кабинет? — Я. Чимин не стал усмехаться, не стал скандалить, он только устало кивнул. Юнги впервые видел его в такой тихой, но очень выразительной ярости. — Даже если я выберу неправильный, худший путь — это будет мой выбор. Ты не имеешь права решать за меня. Это моя жизнь, моя смерть! Какое тебе до неё дело? — Какое мне до неё дело? Ты мне небезразличен! Я пытаюсь помочь. — А я об этом просил?! — Иногда близкие помогают, не дожидаясь слов о помощи. В этом и состоит суть дружбы. — Мне не нужны вмешательства «близких», — на этом слове Чимин демонстративно загнул пальцы. — Или ты решил, что если спишь со мной, то это автоматически делает тебя особенным? — Да нет, как раз этого я не подумал, — ответил Юнги, разозлившись. — Спать с тобой, кажется, не такая уж привилегия. Чимин на секунду даже растерялся. Он изумлённо уставился на Юнги, будто не поверил, что тот осмелился сказать подобное, но потом быстро взял себя в руки и добавил отвлечённо, возвращаясь к самому началу: — Если бы я хотел, я бы давно сознался в содеянном. Но я не хочу и не заслуживаю этого. Я сам выбрал подобный путь. Ты к нему никакого отношения не имеешь. Юнги спустя столько времени недопониманий всё-таки не выдержал. Ему надоело из раза в раз слышать одно и то же. — Может, объяснишь наконец, что там за ошибки такие? Ты всего лишь сиганул с обрыва от любви. В чём ошибка? В том, что был молод и наивен? В том, что был влюблён в мудака? — Я убил её, ясно? — За криком последовала тишина. Юнги замолчал, получив ответ, который, как запоздало понял, был ему совсем не нужен. — Я убил Мину, — продолжил Чимин тише, — потому что не мог даже представить, что Сонун будет счастлив с кем-то другим. Я отравил её и сделал вид, что ничего не знаю. Тебе никогда не понять моих чувств. Я был счастлив, и мне не было стыдно за это. Лишь со временем я осознал, что её смерть ничего не изменила. Конечно же, мой поступок был импульсивным и эгоистичным, но тогда я не считал, что чья-либо жизнь имеет значение. И это я предложил прыгать с обрыва, потому что хотел забрать Сонуна туда, где он не достанется никому, кроме меня. Юнги молча глядел на Чимина. Удивление и громкое «что?» застряли в горле, но он не спешил их озвучить. Часть души испытала безразличие. Это для Чимина правда что-то значит; тайна, которую он оберегал и, возможно, никому не рассказывал. Но для Юнги это всего лишь события, прожитые тысячу лет назад кем-то другим. Были ли они? Не превратились ли в выдумку? — Чимин… — Что? — спросил тот совсем тихо. — Не имеет значения? Должно быть, имеет. Иначе что это за жизнь, в которой поступки способны исчезать, не оставив даже след дыхания на стекле? — Тысяча лет прошла. Ты изменился, вряд ли повторил бы подобное. — Не повторил бы, — согласился Чимин. — Я видел много жизней и смертей, научился уважать и то, и другое. Но это ничего не меняет. Это ничего не исправит. — Ты спас Тэхёна. — Спас, — сказал он так мрачно, что Юнги усомнился, гордится ли он собственным поступком. — Разве спасённая жизнь не является оплатой за отнятую? Чимин отвернулся, одновременно качая головой. Его ярость утихла, а вспышки в глазах погасли. Он стал говорить тише, после каждого значимого слова погружаясь в многозначительную тишину. — Всё сложнее, Юнги. Жизнь — не разменная монета, каждая уникальна по-своему. Нельзя просто взять и «окупить» её. Во всяком случае, человеку нельзя. — Но ведь прошла почти тысяча лет, — не унимался Юнги. — Люди совершают ошибки, не должны же они из-за них мучиться веками. — А может быть, стоит? То, с какой серьёзностью он это спросил, напугало. Неужели он в самом деле так считал? Спокойный взгляд, вынужденная усталость; Юнги был убеждён, что их разговор закончится безобидным недопониманием. Он ведь всего лишь хотел помочь, сделал то, что Чимин не смог. Если копнуть глубже, можно увидеть, что в истоках его поступка была обыкновенная жажда заботы. Чимин смотрел с привычным холодом, не моргая. Юнги сделал шаг навстречу. Он никогда прежде не подбадривал, никогда не пытался оказать поддержку, но теперь впервые чувствовал, что хочет это сделать. Откуда в нём забота? Глупая страсть к переменам, выраженная словами: «Если кто-то тебя не простил, я сделаю это». — Я не считаю, что твой поступок так уж плох. — Ты должен так считать. — А я не хочу. Чимин напрягся. И тогда-то Юнги понял: Чимин злился на него лишь по той причине, что не хотел верить в возможность тёплых отношений. В его реальности, где каждый день — это мучительное искупление ошибок, светлых людей не бывает. Он не ждёт, что кто-то поможет, не знает, как тогда отвечать. Ему гораздо спокойнее, когда люди отворачиваются, напоследок вытирая об него ноги. «Я сделаю всё для других, а для меня никто не должен стараться». Но всё его самопожертвование отдаёт грубым и отталкивающим пафосом. Он драматизирует на пустом месте и упивается значимостью боли, которую сотворил для себя сам. Чимин раненая душа. А что делает такая душа, когда её загоняют в угол? Он сделал шаг назад, посмотрел в глаза с испугом. Взгляд лишь слегка заблестел, но выпустить слёзы он себе не позволил. Юнги замер, ожидая удара. — Это я виновен в твоей смерти. Время остановилось. Нелепая тишина сперва раздулась, а затем лопнула, как воздушный шар. Юнги усмехнулся, приняв слова Чимина за неуместную шутку. — Что? Но это была не шутка. Слёзы всё-таки начали стекать по щекам, хотя лицо до сих пор держало маску безразличия. Юнги видел: Чимин ненавидит себя за то, что говорит, но перестать делать хуже не может. «Ты должен злиться на меня», — говорили его глаза. Как же много в представлении Чимина Юнги ему должен. — Когда я спас Тэхёна, — продолжил он, — я переписал историю, в которой он должен был умереть, из-за чего вселенная забрала твою жизнь, чтобы восстановить баланс душ. Мне жаль, но ты умер лишь по той причине, что мои чувства к Тэхёну оказались слишком сильными. О, конечно же, он сказал это именно так, чтобы было больнее. Мол, смотри, я разрушил твою жизнь, потому что любил кого-то другого; любил так, как никогда не буду любить тебя. — Это лишь твои догадки. — Нет, это чистая правда. Сокджин рассказал мне об этом в день, когда мы с тобой познакомились. — И ты знал об этом с самого начала? Чимин кивнул. Юнги не мог понять, тяжело ли ему знать, что он должен был жить в эту секунду; что должен был находиться на нулевом, чувствовать себя человеком, испытывать боль, вперемешку со счастьем и другими живыми чувствами. Но всё это забрал у него космический баланс, потому что Чимин вмешался в жизнь любимого человека. А Юнги ещё и помог ему после этого получить желанную должность. До чего же нелепо. — Зачем ты мне это говоришь? — Хочу, чтобы ты знал правду. — А я о ней просил? — Нет. Как и я не просил о помощи, которую ты навязал мне. И всё-таки Юнги улыбнулся. Теперь так же, как Чимин: искусственно, едко. Его напарник что-то говорил про месть, когда они были в кабинете, позабыв, что единственным человеком, способным на неё, был он сам. «Наверно, все вокруг думают, что я хороший и правильный, но это не так. Моя душа куда темнее, чем кажется на первый взгляд». Да, ты прав Чимин. Вот только тёмная она не от того, что ты осмелился отнять невинную жизнь в прошлом, тёмная она от того, что ты окрашивал её чёрным самоистязанием долгие столетия. Забавно, что Чимин отвергает помощь Сокджина; мило, что Юнги просит прощения у человека, которому на него плевать; иди, ведь это то, что ты всегда будешь делать — догонять, успокаивать, стучаться в двери, которые никто тебе не откроет. Чимин разрушил себя. Такое случается, когда берёшься судить свои ошибки лично; имея в запасе вечность, рискуешь взрастить на ней, словно на плодородной почве, комплексы и изощрённые мысли. Чимин вырастил саморазрушение, и, возможно, запущенная реакция была уже необратима. Юнги мечтал узнать Чимина лучше, но, узнав, не захотел принимать. Почему он вообще думал, что настоящий Чимин ему понравится? — Не могу поверить, — сказал он после долгой тишины. — Твоё рвение к страданиям удивительно. Ты так глубоко погряз в жалости к себе, что каждую новую ошибку принимаешь с поразительным усердием. Ты даже предмет воздыхания выбираешь, исходя из ожиданий быть отвергнутым; сохраняешь память о прошлой жизни, чтобы получать кайф от бесконечного повтора ошибок в голове. Знаешь, за что ты полюбил Тэхёна? Думаю, я разгадал. За то, что он игнорировал тебя и не проявлял ответного интереса. Невзаимность тебя возбуждает. Поэтому ты плевать хотел на мои попытки помочь. Я для тебя всего лишь идиот, который зачем-то проявляет заботу, а она тебе не нужна. Тебе либо секс без чувств с Хосоком, либо чувства без взаимности с Тэхёном подавай. Всё что угодно, лишь бы оказаться на моральном дне. Но я не собираюсь принимать участие в этой шутке. Я не буду твоим поводом ненависти к себе. Или как ты планировал? Заниматься со мной сексом и наслаждаться саморазрушением? Изводить себя мыслями, что используешь моё доверие ради удовлетворения физических потребностей? Брови Чимина дрогнули, он открыл рот и выпустил беззвучный стон, который Юнги в своей голове отчётливо услышал. Он увидел на его лице яркую и сильную эмоцию, почувствовал боль, но не постыдился своей причастности к ней. Беда в том, что Чимину это нравится. Он в изощрённом смысле фетишист. Юнги наклонился и нажал на кнопку вызова лифта за его спиной. Лица оказались так близко, что он смог продолжить тише: — Мне правда казалось, что мы нашли общий язык. Я даже думал, что у нас что-то получится. Но я ошибся, как и все ошибаются рядом с тобой. Хочешь, сделаю приятно напоследок? — Чимин посмотрел холодно, бездушно. Он ждал подвох и был прав. Юнги прижался губами к его уху и прошептал: — Я тебя ненавижу. Нежность, с которой он поцеловал его в висок, скатилась по щекам Чимина мёртвыми слезами. Он взглянул удивлённо и честно. Юнги заметил настоящие чувства, но не ответил на них. Оказавшись в лифте, он нажал кнопку «минус четыре», прижался затылком к стене и через закрывающиеся двери лифта попрощался с образом Чимина. Почему порой бывает так приятно причинять кому-то боль? Ведь это так просто — растоптать сердце, а потом подобрать, чтобы успокоить и сделать навечно своим. Вот только Юнги никого подбирать не собирается. Пусть Чимин лежит в этой яме один. Ему всё равно понравится. Видимо, Юнги тоже падок на месть. Иначе зачем он сказал столько острых слов, зная, что они порежут кожу Чимина? Космический баланс преследует везде: и в смерти, и в чувствах. Если наносишь удар, будь готов получить его бумерангом.