Toddy grog

Эти дороги Юнги выучил наизусть. Цветущие тропинки к покою и вечности, смертью окрашенные в мягкие зелёные тона. Каждый мелкий стебель создан искусственно, но запахом дразнит, словно живой. Чимин оставил его на скамейке возле входа, а сам отправился в дом за напитками. Юнги смотрел, как кружились листья повзрослевшего клёна: то поднимались к солнцу, то опускались к вечнозелёной траве. Время только казалось ему настоящим, на самом деле оно утонуло ещё до сотворения мира. И с каждым новым правилом обманчивого мира Юнги ощущал это лишь сильнее. Он — маленькая птичка, ещё не наученная летать, которой велено верить в незыблемость мира. Внутри оставалось всё меньше материального. Душа, что должна была представлять собой константу, постепенно распадалась; всё та же старая звезда, но перетёртая в мелкую крошку, потерявшая память. Интересно, все вокруг это ощущали? Не мог же Юнги быть единственным. Чимин вернулся очень быстро. Сев рядом, он протянул ему наполненный бокал. — Тодди грог, — пояснил, не дожидаясь вопроса. Горько-сладкий сироп в фигурном стакане — без фруктов, без украшений; повторяя вкус, необязательно повторять облик. Юнги сделал глоток и удивился точности попадания во все оттенки пряности. — Неплохой результат. Чимин улыбнулся, польщённый комплиментом. — Обычно я плох в имитации вкуса, но этот был на твоих губах, так что… Не понимая, шутка это или попытка обольстить, Юнги глянул на Чимина с подозрением. — Ты флиртуешь со мной? Раздался лёгкий смех. — Упаси меня Создатель! Зачем? Во флирт играют незнакомцы, нам с тобой нет смысла этим заниматься. Как и нет смысла разговаривать и бодрствовать вне суток рабочей смены, но, видимо, такова природа человека: совершать глупости и ждать, что смысл однажды появится. Юнги допил коктейль и растворил бокал в прозрачности небытия. Налетевший ветер задел и спутал на макушке волосы. — Ты хотел поговорить, — напомнил он, устремляя взор на Чимина. — Да. Но сперва я должен попросить прощения. За многое. Я виноват. — Мы оба виноваты. Но если от этого будет легче, то я принимаю твои извинения. Чимин опустил веки. Бежевое пальто не согревало душу от холода. — Ты был прав, — сказал он тихо, вновь открывая глаза. — Я не привык любить нормально. Не ждал ни от кого взаимности, потому что никогда её не получал. — Ты не должен мне ничего объяснять. — Не должен. Но мне хочется. — Молчаливый взгляд, а в нём глубокая потребность. — Мои единственные отношения были с человеком, ради которого я убил. Мне не удалось познать жизнь, я умер почти ребёнком, поэтому все секреты о любви узнал в мёртвом возрасте. И знаешь, я тут подумал — возможно, это глупо, и ты не согласишься, — но, кажется, любви в загробном мире нет. У Юнги перед глазами пролетели сотни сложенных из праха союзов. Во имя справедливости он рискнул не согласиться: — Я знаю мёртвых, которые так не считают. — Их право. Однако я всё больше начинаю верить в идею, что мёртвые не умеют любить. Они привязываются, изучают друг друга, выбирают, с кем провести вечность, но не любят в общем значении. Ведь любовь — это химия, а наши тела на неё не способны. Ответ застыл на губах Юнги. Надо же, а он-то думал, что любовь — это больше, чем просто химия. — Ты был прав, — начал Чимин новую мысль, — мне нравилось, что Тэхён не отвечает взаимностью, страдания были привычней. Но даже будучи мазохистом, я продолжал мечтать, что однажды найду человека, с которым мне будет спокойно. Когда мы сблизились, ты и я, мне стало очевидно, что кому-то могут быть нужны мои секреты; моя близость, мои слова. Меня останавливало лишь собственное убеждение, что я ужасный человек. Я бы ни за что не поверил, что кого-то может привлекать моя история. Обычно откровения работают против меня. Но с тобой всё вышло иначе. — Ты постоянно преувеличиваешь свою греховность. — И уже стараюсь это исправить. Но, к сожалению, мёртвому сложно менять установки, в особенности те, что сформировала жизнь. Мысли Чимина метались из стороны в сторону, Юнги за ними не поспевал. Казалось бы, куда очевиднее: план по завоеванию отвергнутой души. Но только ли прощение ему нужно? Ради того, чтобы быть услышанным, не пробегают десять этажей насквозь и не ждут робко позволения на дискуссию. Видимо, Чимин хочет попросить что-то ещё. — Если мёртвые не умеют любить, зачем тебе компания? — спросил Юнги. Чимин отвёл взгляд на туманные просторы вечности. Давно забытая история проснулась на его губах. — Ты слышал когда-нибудь легенду о человеке, который провёл в загробном мире так много времени, что потерял тело? — Юнги мотнул головой. — «Не найдя покоя в бессмертии, он постиг суть материй и превратился в камень». Никто не знает, правда это или нет, но в глубине души каждый мечтает однажды проснуться камнем. — Чимин позволил тишине заполнить собой всё пространство, а затем посмотрел на Юнги и продолжил: — Возможно, мёртвые сближаются, чтобы на пороге вечности оказаться в каменном саду, полном дружелюбных изваяний. Если так, я буду рад оказаться камнем, лежащим рядом с камнем по имени Мин Юнги. Наступили сумерки, загорелись фонарные столбы. Истории прошлых веков всегда удивляют метафоричностью. Надо же человеку постоянно во что-то превращаться: то в дух поэзии, то в обычный камень; ветер на горизонте тысячелетий поёт голосом ушедших. — Надеюсь, мой камень будет лежать сверху? — спросил Юнги шутливо. Чимин улыбнулся, но почти сразу вернул лицу прежнее выражение серьёзности. — Давай попробуем. В слабой интонации не столько мольба, сколько искушение. А этой дорогой Юнги уже ходил. — Чимин… — О, прошу, не произноси моё имя с таким мучением! Разве это плохая идея? — Мы уже пытались, и ничего не вышло. — Мы не пытались, Юнги, в этом и дело. Не было никаких отношений. Но пародия — тоже попытка, так почему же она не идёт в счёт? — Зачем? Зачем пытаться? Зачем быть компанией друг для друга и любить, если любви нет? — Затем, что мне нравилась наша близость, — ответил Чимин просто, словно положительные эмоции могли затмить отрицательные. — После всех неурядиц, после молчания и пустоты, мне нравится даже то, что есть у нас сейчас. Разве тебе не нравится тоже? Юнги прислушался к звукам своей души: вой ветра, шуршание соприкоснувшихся листьев клёна, молчание птиц; внутри только отражение этажа и искусство поздней осени. — Мы можем быть друзьями. Отношения-то зачем? — Дружба не в полной мере выражает то, что я о тебе думаю. — Кажется, ты просто ужасно боишься одиночества, — ответил Юнги. — Если бы это было так, я бы сейчас был с кем угодно, лишь бы не наедине с собой. И Юнги даже готов с этим согласиться, готов кивнуть, словно что-то понял, но тут же в памяти всплывают старые поступки и слова Чимина. Говорят, люди меняются — и живые, и мёртвые, — если действительно того желают. Так достаточно ли в Чимине желания, чтобы стать другим человеком, оставшись при этом собой? — Я лучше, чем одиночество? — спросил Юнги скорее ради шутки, чем ради очевидного подтверждения. — Ты лучше, чем всё, что я знаю — уж прости за пафос. С тобой можно быть честным и открытым, с тобой можно не надевать маску, а это нечто новое для меня. Ты хоть представляешь, как трудно бывает открывать кому-то суть, которую сам не до конца принимаешь? Юнги не представляет. Однако он знает, что реагировать на чью-то суть с уважением тоже бывает трудно. Он не считает себя особенным. Если уж на то пошло, он убеждён, что «умелую» ложь Чимина видели все, а он просто единственный решился указать на неё открыто. Вся уникальность Юнги заключалась не в проницательности взгляда, а в неготовности терпеть лицемерие; честность, на которую сам Чимин был не способен. Юнги замешкался с ответом и в итоге его потерял. Он посмотрел на Чимина и пожал плечами. — Не представляю, что на это ответить. — Я изменился, — сказал Чимин. И даже снисходительная усмешка Юнги его не остановила. — А ты отгородился от людей. Разве чувство медленного угасания не беспокоит тебя? — Юнги уставился на него испуганно, поразившись точному попаданию в тревогу последних лет. — Такое бывает, когда намеренно избавляешься от связей. Поверь, я знаю, порой кажется, что одному лучше, но в мире, где твоя душа — набор мыслей, нельзя рассчитывать на стабильность. Если не будешь цепляться за людей, однажды себя потеряешь. — Я читаю книги, — парировал Юнги. — Это тоже помогает сохранить рассудок. — Вымышленные истории не способны удержать физику души. Очевидная мысль, которая в смерти, как бы Юнги ни противился, важности не потеряла. — Я просто не знаю, как ещё справляться с вечностью. Это моя первая смерть. — Первая жизнь, первая смерть — вторых не будет, а существовать без опыта всё равно приходится. Если хочешь знать, я за девятьсот лет понял лишь одну вещь: человек не может существовать вне контекста. Замкнувшись на себе, он перестаёт быть кем-то для вселенной. — Не согласен, — ответил Юнги. Чимин на это трогательно улыбнулся. — Другого ответа я и не ждал. Если вечность — море, а Юнги — корабль, то может ли Чимин быть якорем? Вечность движется, а душа поёт; она пытается убедить отсутствующее сердце, что броситься в темноту одиночества разумно. Но где же эпицентр новой бури? Где орган, что говорит от имени души и повелевает её криками? Песня осени: о любви, о мыслях, о желаниях и призраках. Если Чимин завтра превратится в камень, кому напишет Юнги? Черта проходит здесь: между безразличием и тоской. Если он хочет увидеть его снова, если хочет поцеловать и услышать из уст даже самую глупую мысль, значит, ему не всё равно. Необязательно терять человека, чтобы заметить, как тяжело без него становится. Но Юнги потерял, и только потом что-то понял. Он угасал. Жизнь без людей — такому никто не научит. Чимин когда-то сказал, что у Юнги проблемы с доверием. Интересно, связано ли это с его прошлым? Смертная жизнь всё равно что назойливая прядь у лица, срезанная, чтобы больше не тревожила. Должно быть, Юнги предали когда-то, иначе не объяснить, почему он так уверен в лживости всего мира. Мысли о смертной жизни привели к вопросу: — Ты знаешь, почему я умер? — Чимин внимательно взглянул на него. Кивнул. — Предполагаю, это было глупо. — Хочешь, расскажу? — Нет, — отрезал Юнги. — Не хочу. Вина порой помогает принять необходимость изменений. Но когда изменения уже произошли, какой от неё прок? Юнги закрыл глаза, подставляя лицо осеннему вечеру. Под закрытыми веками звёзды ещё горели, а пустота казалась необходимой и правильной. Он не хочет думать о прежней жизни, цепляться за то, что никогда не вернуть. Жизнь была, и она закончилась. Начался новый круг, новая версия обыденности. Плеча коснулась голова Чимина. Волосы задели шею, рука коснулась руки. В загробном мире не ищут любви, но зачастую её находят; в облике незнакомца, что, укутавшись в плащ, предлагает сменить религию — верить не в Создателя, а в человека, который вместо жизни предложит тебе пряные чувства. — Что дальше? — спросил Юнги, глядя в глубину девятого этажа. Их окружали фонари и деревья, сугробы из листьев и гнёзда-дома. — Ждать. — Чего? — Нового отпуска. — А потом? — А потом, — губы Чимина растянулись в соблазнительной улыбке, — ждать следующего. Люди спешат узнавать друг друга, потому что имеют в распоряжении один век, у Юнги с Чимином — целая вечность. Почему бы её не растянуть? Ведь прелесть не в том, чтобы коснуться друг друга как можно скорее, а в том, чтобы сделать это осознанно; стать частью целого, соединиться мыслями. Чимин, о чём-то вспомнив, сунул руку в карман и достал из него ключ от архива; покрутил в руке, погладил пальцем острый край. На глазах Юнги ключ стал уменьшаться, пока не достиг размеров ювелирной безделушки. — Новая подвеска, — улыбнулся Чимин. Приделав к нему ударом указательного пальца соединяющее кольцо, он повесил ключ на цепочку, чтобы болтался рядом с офисной буквой. — Будет напоминать о славном приключении. И о Юнги. О маленькой победе над Создателем. О Тэхёне. О другой жизни — той, что случается, если позволить себе принять новые обстоятельства и продолжить существование без смысла. Юнги больше ничего не сказал. Прижимаясь к расслабленному телу Чимина, он просидел с ним на скамейке всю ночь, слушая песню осени и думая, куда же она их приведёт. Юнги больше не лежит без сна, мечтая о доме, Чимин больше не чувствует себя одиноким, будучи рядом с ним. Время прошло, и путь, сотканный из десятков лет, привёл их к новым отношениям. Не все одинаково влюбляются, не все одинаково страдают, рискуя жизнью, чтобы переплыть реку ради любимого человека. Если двум душам просто спокойно рядом, это тоже любовь — во всяком случае, Юнги теперь так считает. Засыпая в полночь среди тишины девятого этажа, он думал о том, что мечта о живой близости сидит с ним рядом. Мысль о возможном поцелуе будоражила, пускала вибрацию по коже, запуская механизмы, которые не работали больше века. Значит, смысл всё-таки есть, значит, это не напрасно; значит, трансформация любви победила одиночество смерти.