A Broken Silence

х х х III.

Fac fideli sis Fidelis. Будь верен тому, кто верен тебе.

Чжань стоял у окна в своей комнате. Сейчас около часа ночи. В ашраме вырубило электричество, но так как тропический ливень не прекращался весь день, никто не спешил проверять генераторы и что-то предпринимать. Тем более — сейчас глухая ночь, а под утро дождь должен был закончиться. Невелика беда — отсутствие электричества. Даже если ремонт займет весь следующий день, большая часть еды может быть приготовлена без участия плиты: они перейдут на разнообразные салаты, холодные супы, запасы лепешек и вскроют банки с заготовками. Холодильники уже были разморожены и вопрос подтекания был решён огромным количеством тряпок. Никто особо не волновался, как и всегда в этих стенах. Все проблемы можно решить. Чжань крутил обручальное кольцо на пальце и всматривался в кромешную тьму. В верхнем ящике комода есть свечи и пачка спичек. Ибо ведь порылся, нашёл? Так в каждой комнате. Сяо Чжань зачесывает влажные волосы назад и нащупывает ручки ящика. Он подсвечивает себе телефоном, который потом прячет в карман свободных брюк. Заряда хватит ещё на пару часов. Он знает, что комната Ибо находится в другом крыле. Её окна выходят во внутренний двор. Ориентир, конечно, хреновый. В плане: ещё минимум шесть комнат выходят окнами во двор, да? Но он определенно знал, что в одной из них сейчас должен быть хоть какой-то свет. Привет. Меня зовут Ван Ибо. Мне двадцать девять лет и я все ещё не дружу с темнотой. Выбирая между комарами и кромешной тьмой, Ибо выбирает комаров. Его телефон валяется рядом фонариком кверху, на комоде стоят все свечи, что только были: толстые, длинные, огрызки и не очень. Он даже выпросил пару у своих соседей, которые с темнотой были на «ты». Ибо рисковал поджечь ашрам, если уснёт сейчас, так что пока что пялился в потолок. Есть о чем подумать. Звук дождя, конечно, умиротворял и ему хотелось уснуть, но ещё рано. Он наберётся смелости, чтобы затушить свечи, оставив только свой телефон, нужно просто настроиться, ещё чуть-чуть. Ибо поворачивается на бок и наблюдает за тем, как язычки пламени мелко трепещут, будто еле удерживаясь на крошечных фитилях. Пахнет воском и чем-то цветочным, наверное дело в деревьях вокруг ашрама — они цветут крупными белыми соцветиями и разносят свой аромат повсюду. Ибо не знает, что это. Наверняка знает Чжань и только его он хотел бы спросить об этом. Ему очень хочется рассказать так многое. Даже вне рамок их… проблемы. Он хочет рассказать, как добирался до ашрама, как встретила его Индия. Это было громко, ярко и непонятно. Запахи забились в ноздри, заставляя часто чихать, детвора в обносках постоянно просила дать мелочь, водитель такси выиграл бы NASCAR в два счета, но его драндулет сломался и оставшийся путь Ибо проделал пешком, но ни разу об этом не пожалел. Ибо хочет поделиться горьким опытом: он купил колу в здешнем автомате, и она оказалась в сто раз слаще, чем обычно. А коровы? Чжань их видел? Они же карликовые, совсем не такие, какие бывают в Китае, и уж точно не такие, как на фермах в Айове. Они останавливались на одной, чтобы передохнуть и покупали там овощи, Чжань ведь помнит? Там было много коров. Ибо видел своего мужа сегодня только дважды. Во время завтрака и обеда. Из-за дождя работы на улице были перенесены и Ибо оказался в библиотеке. Чинил и подбивал полки стеллажей, помогал какому-то немцу, который всё пытался распределить книги по алфавиту. Тучный, со странной привычкой приглаживать несчастные волоски на своей лысине, он успел рассказать ему о своей жизни всё. А что мог сделать Ван Ибо? Он просто слушал и кивал, иногда неловко улыбался. Дважды старался уйти от этого мужика в другой конец библиотеки, но этот Генрих находил его, словно огромный бульдог-ищейка, и продолжал. Он оказался в этом ашраме вследствие болезненного развода. После этого рассказа Ибо подумал, что у них с Чжанем всё вообще чудесно. Во всяком случае, никто из них не считает другого «жалким свиным рылом», да? Так странно. Как это происходит? Как люди доходят от клятв в любви до мелочных ссор о счетах, от восхищения каждой черточкой лица до отвращения из-за слишком громкого дыхания рядом? Ван Ибо переворачивается на спину и закладывает руки за голову. Потолок довольно низкий, на нем отплясывают тени. Он пытается представить раздражение из-за хоть чего-то, что делает Чжань. Но вспоминаются только те моменты, когда он нещадно тормозит перед людьми, которые либо льстят ему с целью подъеба, либо откровенно пытаются охмурить. Но раздражение это хоть и связано с Чжанем, не относится конкретно к нему. Он совершенно очарователен, когда смотрит растерянно и потом поворачивается к нему в поисках поддержки, если он оказывается рядом. Ибо чувствует себя в этот момент на своём месте. Обычно улыбается и подъебывает в ответ так, что оппонент теряется и зачастую предпочитает исчезнуть с радаров. Но бывают моменты, когда его рядом нет. И он знает, что Чжань может справиться, просто он очень этого не любит. Всегда расстроен после, задаётся вопросом, мог бы он быть более вежливым, даже если человек был ещё тем мудаком. Он объясняет это тем, что его не волнует тот самый мудак — его волнует он сам. В любой ситуации нужно держаться с достоинством, иначе это может обернуться против тебя же. Но почему такая штука не работает с Ибо? Он как-то не думал об этом раньше. Возможно из-за его однозначной реакции и мощной PR-команды. Связей. Отсутствия страха того, что что-то «обернётся против него» — пусть попробует, поиграем, что поделать. Но разве он не разделяет все это с Чжанем? Почему люди все равно так поступают и не сбавляют оборотов? Их тянет на Сяо Чжаня, как безмозглых мотыльков на свет. Так было в Китае, так происходит в Штатах, и даже в этом ашраме. Чжань ничего не делает, он просто существует. Он молчит, господи боже. Он молчит, ест со всеми, медитирует, делает свои асаны. И что обсуждает весь ашрам изо дня в день? Правильно. «Тибетского/шаолинского/загадочного монаха с большими глазами, который любит копаться в саду и так улыбается!». Ван Ибо тоже азиат и тоже умеет вставать в позу воина, окей? Но ауры великого учителя за ним не наблюдается. Он просто красивый, тоже молчит, и у него золотые руки. Сегодня он наблюдал краем глаза, как компания из зрелых женщин устроилась в другом конце зала и смотрела, как Чжань перетекает из позы в позу, дыша по всем канонам хатха-йоги. Им не хватало только попкорна, ей-богу. Ибо стоял, опираясь о дверной проём, крутил в пальцах четки, которые ему подарил какой-то маленький пацан за помощь с мячом (Ибо в итоге накачал целых семь подряд, ведь этот малой рассказал своим друзьям и те прискакали к ашраму со своими мячами и невинными мордашками лемуров в беде). Ван Ибо был самым близким человеком для Чжаня, так ведь? И почему он не может оформить в слова причину того, почему у людей что-то переключается в сознании, стоит им оказаться рядом с его мужем? Что случилось с самим Ибо, когда они только встретились? Конечно, окей, он влюбился. Так ведь? Или это не совсем то слово. Ибо хмурится еще больше, переворачивается на другой бок, смотря в окно. Ливень схлестнулся с ветром в неравном бою. Шум из умиротворяющего стал тревожным. Время от времени слышались хрипы и хлопки: храму всё сложнее оставаться безучастным к ударам природы. С утра наверняка вся земля вокруг будет в листве и лепестках, не говоря о том, что стихия уж точно обрушит парочку деревьев. И может даже столбцы будущего навеса. Первой эмоцией относительно Чжаня для Ибо было… недоумение. Легкое раздражение. Эти его глазища, способность делать мордашки и смех спанч боба. Каков кретин. Потом — жгучий интерес. И… жажда обладать? Даже вопреки его совершенно странным заскокам и постоянным желаниям что-то сожрать, но не доесть? Выходит как-то не очень благородно. Это уже потом Ибо понял, что «обладать» возможно, только когда отдал всего себя сам, и вроде как с этим он справился отлично. И у вас выходит своеобразный бартер. Но. Если бы всё было так отлично, были бы они здесь сейчас? Ибо чуть ли не хнычет вслух, потому что все эти рассуждения и попытки понять себя же, не говоря о другом человеке, только ещё больше запутывают и никак не помогают. Ибо хлопает себя по щекам, потом трёт лицо. Доверие. Чжань постоянно говорит ему, что на самом деле это вопрос доверия. Ибо каждый раз говорит, что это не так. Он хочет… хочет защитить. Когда он наконец-то это выговорил, Сяо Чжань ушёл. Что стало совсем не ясным ответом на такое заявление. Дверь скрипит. Этот звук выбивается из общей картины, так что Ибо поворачивает голову. Чжань заходит и закрывает за собой дверь. В его руках свеча, которую он устроил в стакане. Он ставит её на комод, достает свой телефон и кладёт рядом. Совершенно обыденно, словно они живут в одной комнате сейчас и он вернулся из туалета. Ибо не может разговаривать, так ведь? Как и сам Чжань. Тот поворачивается к нему, смотрит пристально, словно пытается найти что-то. Ибо чуть улыбается и отодвигается на самый край постели. Это узкая койка, но они могут поместиться. Сяо Чжань встречается с его глазами и наклоняет голову набок. Ибо не может понять это выражение лица. Он сейчас уйдет? Просто пришел проверить, нашел ли Ибо свечи? Чжань отворачивается к нему спиной и начинает стягивать с себя брюки. Затем верх. Он ходит босиком почти постоянно здесь. Ибо пока что не готов к таким подвигам. Последним Чжань стягивает белье, чтобы устроить все это на низкой табуретке у кровати. Выпрямляется и снова смотрит на него. Ибо все ещё не понимает. Язык обводит губы и он приподнимается на локтях. Затем садится и снимает с себя футболку, в которой собирался спать. Потом приподнимает бёдра, стягивая боксеры. Чжань кивает, забирается на постель и устраивается на его бедрах. Толкает в грудь, чтобы Ибо снова оказался на спине. Тот чуть хмурится — кажется, он ввязался в игру, правил которой не знает. Ливень превращается в шторм, теперь слышатся раскаты грома и комнату слепят вспышки. Чжань берёт его футболку. Зачем-то прижимает к лицу, вдыхает, закрыв глаза. Затем смотрит. От этого взгляда словно прошивает током и Ибо подается ближе. Он хочет забрать идиотскую футболку и заменить это касание ткани собственными губами. Но Чжань не разрешает, отстраняясь, но продолжая смотреть в глаза. Ибо покорно возвращается на спину. Чжань смотрит некоторое время, затем наклоняется и… устраивает футболку так, чтобы Ибо ничего не видел. Темно-зеленая ткань в этом полумраке ощущается черной. Ибо лежит с футболкой на лице, но Чжань заботливо поднимает край ткани так, чтобы нос мог дышать свободно. Ибо усмехается. Ладно. Он даже закрыл глаза, чтобы наверняка, намёк ясен. Ему не нужно особо стараться, чтобы нащупать чужие бедра и устроить ладони на них. Он поглаживает по теплой коже, перетекая к ягодицам. Ибо не может видеть лица Чжаня сейчас, но раз его руки ещё никто не убрал, ему можно так делать. Вскоре он ощущает влажные касания языка у своего соска. Мягкие поцелуи ведут дорожку к другому, язык очерчивает какие-то фигуры, затем следует короткий поцелуй повыше, у ключиц, даже ближе к шее. Там у Ибо родинка, так ведь? Это забавно. Ван Ибо улыбается, его ладони поглаживают по пояснице, пока Чжань продолжает изучать его губами. Возвращается к груди, целует ровно посередине. Потом ниже, вылизывает местечко у солнечного сплетения, прихватывает кожу там губами, а затем кромкой зубов съезжает к пупку. Это уже не так нежно, но Ибо не против. Он пытается понять, что ему говорят сейчас. То, что Чжань вдохнул запах его футболки — «я скучал по тебе», так ведь? То, что он закрыл его лицо и не дает себя видеть — «но не так сильно, чтобы тебя простить»? Нет, кажется не это. Ладони Чжаня теплые, он гладит по животу, выпрямившись. Ибо очень хочет смотреть на него, но может только чувствовать. Каждое новое касание, будь то губы или пальцы, умноженное на вес тела Чжаня сверху, на его запах, замешанный сейчас на анисе и мяте, всё это будоражит. Член уже ощущается полутвердым, в мошонке сладкая тяжесть, которая провоцирует ноющий жар по телу. Ибо все ещё заводился с полоборота. Он чуть было не спрашивает: почему я не могу видеть тебя сейчас? Чжань целует под пупком и сползает еще ниже. Ибо чувствует теплое дыхание у головки и кусает свои губы, неосознанно подавшись бедрами навстречу. Если бы не футболка, он бы мог увидеть, как Чжань смотрит на него снизу вверх, пока член мажет по его приоткрытым губам, но ему разрешают только чувствовать. Чжань не делает больше ничего. Не становится ближе, но и не отстраняется. Только поглаживает пальцами по внутренней стороне бедер, порой оцарапывая нежность кожи. Ибо не против. Он подается бёдрами снова, и в этот раз губы ловят головку, но только чтобы качественно слизать с неё выступившую смазку. Соленая и чуть терпкая на вкус. Ибо резко выдыхает и шумно тянет воздух носом. Чжань продолжает поглаживать его, спускается одной ладонью к напряженной мошонке, чтобы едва ощутимо и коротко сжать, словно обозначив нахождение своей руки именно там. Пальцы ласкают чутко, он ведёт подушечками пальцев по линии между яичек, а затем к этому добавляется жар рта. Он прихватывает губами, немного посасывая, пальцы же обхватывают у основания члена плотным кольцом и начинают вести вверх. У Ибо намечаются проблемы с обетом молчания. Он закусывает тыльную сторону ладони и старается дышать глубоко и ровно. Стон все равно вырывается, хриплый и низкий, попадая в такт очередному грохоту за стенами ашрама. Почему он не может видеть его сейчас? Пожалуйста, разреши мне увидеть. Ибо не знает, что будет следующим. Он прерывисто выдыхает, когда Чжань отстраняется, лишая его ласки. Он замирает всем своим существом, не понимая, что происходит и что Чжань задумал. Ибо коротко обводит губы языком и осторожно протягивает руки. Это ведь всё, что он может — «видеть» ладонями. Чжань мягко берёт его правую руку в захват у кисти и устраивает ладонь на середине своей груди. Накрывает своей поверх, пока свободная рука, судя по звуку, занята другим. Ибо хочет видеть, как Чжань ласкает себя сейчас. Он слышит его приглушенный выдох. Новая вспышка разрезает полумрак, за ней следует раскат грома. Ибо ловит себя на мысли, что ему не нравится не только то, что он не видит Чжаня. Но и то, что тот не видит его лица. Ибо рискует, но тянется за футболкой. Медленно, чтобы дать себя остановить, если это настолько принципиально. Его никто не останавливает. Он смелеет и отбрасывает ткань с лица. Чжань оказывается ближе тут же, рывком, словно ждал, когда он наконец-то сделает это. Губы встречаются, как и тысячи раз до этого за все эти годы, что они пережили. Как в первый раз, в том самом душном трейлере посреди ночи. Как в последний раз, когда Ибо прижал его к себе, скорее кусая, чем целуя, пытаясь пресечь очередную попытку выяснить, что не так. Ван Ибо мог снять дурацкую тряпку со своего лица всё это время. Но не сделал этого. Каким-то странным образом это убедило Сяо Чжаня, что тот доверяет ему целиком и полностью. Без единого слова, произнесённого вслух. Ты доверяешь мне настолько, чтобы оказаться полностью беззащитным передо мной? Доверяешь ли ты мне настолько, чтобы не знать, что я хочу сделать с тобой и осознавать — ты полностью в моей власти? Хватит ли тебе смелости всё же посмотреть на меня в итоге, хоть я и закрыл твои глаза, если я не буду тебя останавливать? Ты достаточно храбрый, чтобы рискнуть так сейчас, потому что ты, весь ты, имеешь намного больше власти надо мной, чем думаешь? Хватит ли тебе сил сдержать обещание и молчать до конца десятого дня, но все ещё меня слышать? Получив четыре определенных «да», Чжань уже не сомневался в том, что и на последний вопрос он получит утвердительный ответ. В последний день молчания.