Город, скрытый в тумане

...Жил да был один мелкий «исследователь» по фамилии Виноградин. Наняли его разыскать новое месторождение нефти. Почему, черт его знает, но искать по иссохшим рекам, озерам, и прочим бывшим обиталищам морской живности он не стал, а организовал экспедицию на уральский пустырь. Никакой нефти там не обнаружилось, зато в массивном кратере, который, видать, ему и приглянулся, выкопали кое-что поинтереснее. Аркурий — ярко-алый неметалл. В руках тает, как пластилин, при сорока градусах по Цельсию становится жидкостью. Штука очень удобная и чрезвычайно эффективная, куда её только не суют: и в батарейки, и в автомобильные аккумуляторы… Но это сейчас. До экспедиции нашего гения он считался бесполезным, ибо в природе его доселе не находили: только создавали по молекуле за раз в лабораториях. О каком тут промышленном производстве может идти речь? Стоит ли говорить, что прибыли с добычи были неимоверные! Так и промышлял Виноградин продажей сырья, пока не слёг от цирроза. Производство и добыча попали в руки Ветреному, но тот вскоре откликнулся на предложение прямиком из Москвы. И уж только после на почетный пост мэра попал Королёв. К тому моменту, как его величество оказался на троне, городок, содержащий рабочих и их семьи, насчитывал уже за десять тысяч человек. Именно Королёву в голову ударила идея наладить собственное производство. Тогда же в город на стажировку приехала я, студентка политеха, вместе с компанией из шестидесяти таких же полуобразованных оболтусов. Приехал и ещё один… Особенный. Мой муж, твой дед. Звали его Шестерёнкин Фёдор Николаевич. Талантлив был, как чёрт. Казалось, нет такой задачи, с которой он не справится за неделю, нет такой вещи, которую он не способен изобрести: его механизмы поражали воображения всякого, кто заглядывал в мастерскую. Он быстро дошел до высших инстанций и стал с Королёвым на ты. Город рос, как на дрожжах: каждый новый год дарил нам тройку новых предприятий. Появились парки, поликлиники, собственный университет, а за ним и с десяток училищ всех мастей и расцветок. Время шло, а дело всё набирало обороты. Люди приезжали, учились, работали, заводили семьи. Все условия — на блюдечке! Город выходил во всех отношениях замечательный. Но однажды люди начали понимать, что счастье не продлится вечно. Как бы ни был красив жилой квартал с его парками, заводы, стоящие прямо здесь, рядышком, никуда не делись. Сперва появился характерный запах, затем, в сантиметре над землёй скопилась молочная дымка. Казалось, будто и впрямь подошвы обуви тонут в парном молоке. Через полгода молоко достало до колен… Дети бегали по улице, играли в прятки, кашляли, но всё кричали: «Снег, снег в июле!»… А потом пошли трупы. Началось всё с детсадовцев и стариков. Пять, десять — не беда: в пределах статистической погрешности, но с каждой неделей количество пострадавших всё возрастало. И, что бы ты думал? Ни слова не было сказано об этом по телевидению. Да и зачем разводить панику? Постепенно на заводах и смежных с ними предприятиях вводилось обязательное ношение масок и респираторов, по новостным каналам гражданам советовали «избегать вредных испарений». Нужно отдать Королёву должное: он сумел, не разводя шумихи, приспособить город к «новому режиму». Разумеется, мэрия знала об угрозе ещё до её появления. Шестерёнкин предупреждал. Предупреждал всех и вся. Ходил по мэрии, ходил по заводам, ходил к самому Королёву и не раз, требовал прикрыть лавочку и эвакуировать людей. Но разве убедишь кучку чиновников, сидящих на мешке с деньгами, отказаться от золотой жилы?.. Но, справедливости ради, часть этих денег пошла-таки людям. А точнее, Шестерёнкину, и нам, шестидесяти оболтусам, с приказом обезопасить рабочих и отдыхающих. Что поделать? Придумали кое-чего. Понатыкали фильтров на крышу каждой многоэтажки, грузовики приспособили, а затем, - вспомнить страшно, каким трудом! - и электричку подняли над землёй. Ты не задумывался, почему детям до восемнадцати квартиру покидать запрещено, а пенсионерам, чьи легкие так же уязвимы, можно? На то есть две причины. Причина первая: нет пенсионеров. Нет их, за счастливым исключением. А всё потому, что выход на пенсию у нас приурочен к шестидесяти годам, но везуч тот горожанин, который умудрился дожить до пятидесяти. И всё же, как удобно устроились наши герои! Нерабочие элементы помладше дома у родителей сидят, учебники зубрят, а постарше — давно в могиле, и не занимают жилого пространства. Вторая. Выход на улицу, с точки зрения закона, поступок столь же серьёзный, как заключение брака, или, скажем, получением прав на вождение… Проделывая всё это, ты рискуешь своим благополучием, здоровьем, а иногда и жизнью, и, разумеется, ничего этого делать ребёнку нельзя. Но если получить права на вождение или вступить в брак — поступки, от которых каждый вправе отказаться, то выходить из дому каждый божий день с понедельника по пятницу — наша святая обязанность. За прогул работы нас наказывают, вплоть до тюремного срока, отключают воду и электричество. Всё было бы не так плохо, если бы не одно «но». Сколько бы дыма ни копилось на улицах, сколько бы ни жал он нас к небу повыше, город наш не потерял своих основных достоинств: потрясающее своими масштабами производство, качественное высшее образование, стабильные доходы. Даже самого неумелого дуралея правительство обязано приладить к станку, выдать ему квартиру на постоянное жительство, и зарплату, такую, чтобы не на телевизор со стиралкой, но на еду и приличную одежду хватило с головой. Нашего горожанина не выкинут на улицу. Наш горожанин сыт, обут, одет, имеет крышу над головой. А многие жители внешнего мира убили бы за такое… Многие предпочли бы жизнь нашего горожанина всему свежему воздуху на земле. Но ни житель внешнего мира не станет нашим горожанином, ни наш горожанин не станет жителем внешнего мира. Потому что выбора у нас нет. Когда туман уж было начал доставать до колен, Машке едва исполнилось пять лет. Тогда мы с Федей решили, что битва для нас окончена, и что ребёнка нужно вытащить из этой ямы во что бы то ни стало. Но, как видишь, мы всё ещё здесь… Что самое забавное, ты и не узнаешь, насколько трудно выбраться из города, пока, приложив все возможные усилия, не попытаешься это сделать. К кому обращаться? Какие заполнить документы, чтобы сесть на рейс до ближайшей деревушки? А нет таких рейсов. Есть только куча грузовиков, набитых до отвала, которые привозят еду и древесину, а увозят готовую технику — плод долгих лет нашего труда. Разумеется, никто не запрещает тебе оставить квартиру и, собрав в авоську все личные вещи, пойти в пустошь и вслепую протопать пешком тридцать километров в надежде добраться до цивилизации, но, увы… Едва ли кто пустится в такое приключение. Даже богатейший человек в Староуральске во внешнем мире останется нищим: квартира нам не принадлежит, и даже «деньги», на которые мы вымениваем еду, одежду, технику и предметы личной гигиены во внешнем мире не стоят ни гроша. Мы те, кого это не устраивает. Мы сопротивление. Наша цель: сделать город открытым. Увести тех, кто хочет уехать, и тех, кому здесь не место. А кому здесь не место, так это детям… Но, пока сделать этого не выходит, приложить все усилия, чтобы обезопасить горожан. Шестерёнкины - я и Федя, сопротивление организовали: всех недовольных, всех, кто может помочь, связали воедино. *** Ригорист слушал Оксану Борисовну, изображая равнодушие. Однако, очевидно, в этой речи были подробности, о которых сам он не знал. Колесо тихонечко насвистывал мелодию из рекламы зубной пасты, которая, не успевая перебить ни слова, мешалась с гулом моторов грузовика. Очевидно, он не узнал и не надеялся узнать для себя ничего нового, но относился с уважением и к оратору, и к слушателям. Оксана Борисовна печально вздохнула. Из широкого кармана её пальто возник небольшой лист бумаги, пожелтевший, скорченный — точно как тот, что стал запиской. Повинуясь совершенно естественному жесту, один из рычажков покинул оправу очков. Он оказался крошечным угольным карандашиком. Бабушка прижала лист к картонной коробке, плотно набитой чем-то твёрдым, и принялась увлеченно чертить. Сперва на листе появился кривоватый кружок. Затем, внутри этого кружка, второй, уже поменьше, и внутри второго — третий, последний. Это нечто походило на стрелковую мишень. Затем, внутри каждого обруча этой мишени появились цифры: в центре — единичка, затем два, три… - Это, - бабушка указала на внешний обруч, - третий сектор. Здесь живёте вы с семьёй. Здесь селиться нельзя только ниже седьмого этажа. Есть здесь заводы, но дымят они не так сильно: сырьё к ним поступает готовое — только собирай. Здесь нужны люди образованные, и получают они весьма прилично. Здесь все училища, здесь единственный на весь город рабочий кинотеатр. Третий сектор построен на окраине гигантского кратера, в котором и стоит наш город. Второй сектор — глубже, - она указала на второй обруч. Там селиться запрещено ниже девятого этажа. Там все заводы, жгущие и дымящие. Там живут те, кто работает руками. А здесь… - Бабушка указала на круг в самом центре мишени, и рука у неё дрогнула. - Ну же, - прошептал Ригорист обречённо. - Рассказывайте. - Это — первый сектор. Гигантская шахта, заполненная дымом с головы до пят. Дымом таким густым и ядовитым, какого не встретишь больше нигде в городе. В ней трудятся больше семи тысяч человек. Но это вовсе не свободные рабочие: это заключенные. Воры, мошенники, убийцы… А с ними и те, кто посмеет противоречить его величеству Королёву: журналисты, управляющие, простые работяги, а иногда и… Бабушка снова печально вздохнула. Ригорист оживился. Он нетерпеливо постукивал ботинком по полу, то и дело покручивал на запястье наручные часы. - Стоит ли говорить, что мало кто из них доживает до конца срока, - закончила рассказа Оксана Борисовна. - «Мало кто»? Да вы издеваетесь… Никто! - Ригорист вскочил с места с таким грохотом, что даже водитель, кажется, от неожиданности вздрогнул. - До конца не доживает никто! А ведь на бумаге всё чисто, как слеза младенца, на бумаге нет у нас никаких тюрем! У нас «исправительные работы» с которых, чёрт побери, живым никто не возвращается! - Затем он, по-видимому, осознал, что немного погорячился, опустился на место, и, собрав всю волю в кулак, успокоил голос. Теперь злоба в его речи уступила место отвращению и невыносимой печали. - Ему не исполнилось и сорока… Он не сделал ничего дурного, понимаете? - Он посмотрел на Оксану Борисовну. Та, разумеется, всё прекрасно понимала. - Он пробыл там больше месяца. Вышел ещё живой… Увезли в неотложку. Там и… Ксюшка доехать не успела, не попрощалась. А мне он рассказал. Много чего рассказал. Работа по десять часов... Дай бог, если противогаз выдадут: кто обходится дырявым респиратором, а кто — маской… Выходишь в шахту — люди с ног валятся. Кто-то поднимается, кто-то — нет. Трупы и живых мертвецов бросают в кучу. Чей срок истёк — тех везут жечь. Или, если повезёт, в реанимацию… Раньше брались только за вас, - Ригорист с иронией покосился на Шестерёнкину. - Этому я, сказать честно, не противился: нарушителей нужно брать, иначе придёт конец порядку. Сперва брали за дело: за порчу имущества, за открытые стачки… Но сейчас кого садят? Всех подряд! Тут и революционером быть не надо: не угодил подруге брата его святейшества — добро пожаловать на «отработки»! Я узнал, что Петьку отдали под суд, и тут же явился. Я лучший адвокат города, знаете… Но не успел. Три человека в комнате. Обвинитель, подсудимый и судья. Меньше двадцати минут — и его ведут в газовую камеру, откуда нет выхода. Узаконенное беззаконие… Твари. И когда же мы скатились в эту яму?.. - А вот на этот вопрос я могу ответить. Тут же на внешнем обруче города появилась загогулина, в похожая на огромный прыщ. И обозначилась эта загогулина цифрой четыре. - Четвёртый сектор, - произнесла Оксана Борисовна как никогда серьёзным тоном. - Газа там нет. А если он и появляется, пожалуйста: тысяча заслон и фильтров к вашим услугам, дамы и господа! Раньше он служил благой цели: наиболее талантливые деятели инженерии, экономики, банковского дела, да и какого угодно ещё, могли заработать билет туда, где их заслуги оценят по достоинству. Представь себе лучшее место из всех, какое способен создать человек, будь он сказочно богат. Это и есть четвёртый сектор… Когда дым ещё не добирался до колен, многие обитатели «нижнего мира» после тяжелого рабочего дня посещали это место. Но теперь... Туда не ходили и не ходят электрички. Как и до внешнего мира, по бумажке добраться до него возможно, но как это сделать — думай сам. Прописка в нём передаётся по наследству: раньше там жили учёные, трудолюбивые, квалифицированные люди своего дела. Сейчас там живут их дети и внуки. Эти дети и внуки точно знают, что они на голову выше и лучше остальных. Раньше состав четвёртого сектора постоянно пополнялся. Но сейчас пробраться туда новый человек может, лишь нанявшись домохозяйкой, продавцом, уборщиком, или ещё бог знает кем… Есть, конечно, и иной путь. Ежегодно двадцать детей из «нижнего мира», получившие наивысший балл за вступительный экзамен, могут попасть в «Элитный техникум» учениками. Ты про него слышал, не так ли?.. - она с печалью посмотрела на Воу. - Но мать твоя была права: тараканов там водится больше, чем в любом училище мира. Мало кто согласится остаться в месте, где к нему относятся, как к животному. В четвёртом секторе проживает и вся городская мэрия во главе с Королёвым. Было дело, эта мэрия держала город в ежовых рукавицах: ни один доход, ни один расход, ни одна статья, ни один арест или увольнение не оставались без её внимания. Шестерёнкина странно улыбнулась, глядя на собственную карту. - Не впервые я её рисую. И всё мне кажется, что город наш похож на гигантскую каменную черепаху, которая, спрятав лапы, с любопытством озирается вокруг. - Воу присмотрелся, и увидел тоже. В самом деле, черепаха... - Так вот, будь наш город черепахой, я сказала бы, что приказ от тринадцатого марта отрубил ей голову. С этих пор, - гласил документ, - мэрия вами больше не занимается. Творите, что хотите. Мы только деньги считать будем, да заглядывать иногда, чтобы бунта не случилось. - Но это же ведь… хорошо? - неловко предположил Воу. - Раз за нами больше не следят? - Куда-а там! - Бабушка махнула рукой. - Да, есть и плюсы в любом положении. Но видели ли вы, товарищи, ящерицу с отсечённой башкой? Я видела. Нам-то с вами ясно, что для ящерицы это конец, но ящерица этого не понимает: башки-то у неё нет! Стоит поднести её тельце к огню, и оно начинает неистово увёртываться, будто есть ещё, что спасать. Теперь наш «нижний мир» есть та самая безголовая рептилия, которая вертится, не ведая, что творит. Раньше бывало, - бабушка мечтательно запрокинула голову, - сорвёшь производство на СТЕЛЛе, и бежишь себе сломя голову, не поймают — миссия выполнена, поймают — добро пожаловать в на «отработки». Экспертиза работала добротно: добиралась до виновного, зубами впивалась в каждую зацепку. А сейчас… Сейчас лишь бы отчитаться. Виновного не найдут — найдут козла отпущения, а то и двух, а то и дюжину — и всех с глаз долой. И как работать в такой обстановке? Мы живём во время, когда у каждого прохожего есть под рукой пистолет в виде волшебной повесточки. Город грызёт сам себя изнутри… Но всё это обстоятельство придало нашим людям какой-то суицидальной смелости. Взять хоть вас, Алексей Алексеевич. Когда понимаешь, что беды не миновать, возникает желание помереть хотя бы за благое дело. Да и с ослабленным контролем хулиганить чуть проще… К примеру, ошибаетесь вы, Алексей Алексеевич. Выбраться из первого сектора возможно. Алексей Алексеевич ошарашенно уставился на Шестерёнкину. - И как же? - Непросто, крайне непросто. Но это одно из проявлений нашей деятельности. - Так почему, - Ригорист вновь вскочил с места, на этот раз, никого не удивив. Но голос его наполнился как никогда ядовитой злобой, - почему, мать вашу..!? - Успокойтесь, Алексей Алексеевич, успокойтесь. - На бабушку прерванная тирада не произвела ровным счетом никакого эффекта. - Не всё так просто. Мы стараемся что есть сил, но до сих пор умудряемся списать лишь одного-двух каторжников за неделю… Раньше было сложнее: раньше за каждым провинившимся был глаз да глаз, поди дёрнись лишний раз — прикроют лавочку. Но сейчас куда больше людей нуждаются в спасении… Операция мудрёная. Первым делом человек списывается, как мертвец: мало ли, астматиком заделался, скорёжился раньше времени. «Трупик» наш вывозят на волю, в крематорий… А впрочем деталей вам знать не обязательно. Скажу только, что вечно держать беглецов по квартирам наши соратники не намерены, да и опасно это до чёртиков. Грузовики из города выезжают каждое воскресенье, по стандарту набитые до отвала. Содержимое их взвешивают, а по приезду считают прибыль от продажи: человека так просто не увезёшь. Наша цель — партии аркурия: из всего экспорта он на развес самый дешевый. Сажаем в кузов человека весом, скажем, в пятьдесят кило, а на входе доплачиваем за отсутствующий груз, как за проданные пятьдесят кило этого вещества. В тот месяц, когда в газовую камеру попал ваш друг, на очереди к побегу стояло больше двух сотен человек... Трое из них — ещё детишки… Всем троим по восемнадцать, всех троих сослал на каторгу учитель за мелкое хулиганство. Двое девчонок, один мальчишка. Сперва увезли одну из девчонок — она оказалась самой лёгкой. Вторая померла через пять дней. Пацана увезли на второй неделе, когда Петьку уже трижды похоронить успели. Причина, по которой мы так рады, Алексей Алексеевич, заполучить вас в союзники — нам отчаянно нужны ваши деньги. Вы один из немногих людей в «нижнем мире» у кого есть доступ к настоящим, не талонным деньгам, и чем больше мы сможем добыть, тем больше народу «выкупим». - Что ж… - Ригорист криво усмехнулся. - Я вам их предоставлю, и лично прослежу за тем, чтобы всё было исполнено в лучшем виде. На какое-то время воцарилось молчание. Воу чувствовал себя ошарашенным, выпотрошенным, взбитым, как блинное тесто. Ничего этого он не знал раньше. Он догадывался, что мир — место не совсем справедливое. Ему всегда было грустно от того, что он не может погулять, залезть на дерево, или слепить песочный замок, как это делали дети в фильмах и книжках. Ему было грустно от того, что сделать этого больше не сможет ни один ребёнок. Но до сегодняшнего дня все эти мелочи казались ему худшей несправедливостью из тех, что могут быть. Он чувствовал, что хочет, нет, что он просто обязан спасти всех этих людей! А самое неприятное — какая-то жужжащая, раздражающая часть его отчаянно утверждала, будто это возможно. И всё же, такая невыносимо ужасная, казалось бы, вещь, ужасала куда меньше, чем была должна. Как будто в мозгу стоял предохранитель, не дающий своему хозяину натурально свихнуться! - Вопросы? - поинтересовалась бабушка. Вопросов было много: «Что творится во внешнем мире?» «Почему внешний мир не вмешается?» «Можно ли вывести больше людей из первого сектора?» «Можно ли очистить город от газа?» «Зачем я здесь? Что я могу сделать?» «Куда мы едем и зачем?» «Что случилось с дедушкой? Он умер? Как?»... Вопросов было настолько много, что будь они рисовыми зернами, набралось бы полкило. Но все они были такие крупные, и так отчаянно отпихивали друг-друга в сторону, что ни один не мог просочиться сквозь талию песочных часов. Поразмыслив десять секунд, Воу так и не смог определиться. Но опыт общения с бабушкой, пускай небольшой, подсказывал ему: всё успеет прояснится по ходу путешествия. Он отрицательно мотнул головой, уставившись, вслед за Ригористом, в почерневший деревянный пол. - Теперь понятно, почему тебя мама в гости пускать боится. - Вот именно, черт побери. - Снова голос, полный задора и досады. - Я революционерка до мозга костей, вся моя жизнь - революция, революцией у меня одежда замазана, того и гляди, наслежу в вашей чистой квартире. Машка разумна, она не хочет рисковать своей семьёй, общаясь с неверными родителями. Кто ж станет её винить… Молчание воцарилось вновь. Теперь густую тишину разгонял лишь приглушенный стук колёс и шум мотора. Это была упоительная тишина. Казалось, впервые за поездку мышцы расслабились, и напряжение ушло, освободив место усталости, и какой-то ленивой, обречённой тоске. Внезапно, сидящих качнуло влево, и мотор заглох. - Приехали, - констатировал водитель. - Добро пожаловать в перешеек.