oh no

Январь, ближе к концу. Джинён ждёт Джексона с его подработки охранником в музее, гуляя по залу античного искусства. Всё вперемешку – Рим, Греция, Египет, неопознанные узоры в электрическом свете. От этого неуютно, ничто не стоит на своём месте, не исполняет изначальную функцию, это глупо, это грубо, это пренебрежительно. Разве задумывалась эта чаша, чтобы стоять за стеклом сотню лет? Для посетителей музей уже закрыт, на улице темно, Джинён бродит совсем один между экспонатов и думает о предназначении вещей. И людей. Куда уж без антропоцентризма. В холле, до которого Джинён добирается через десять минут, стоит пианино. Освещение в музее выключается, из окон льется свет фонарей. Джинён поднимает крышку пианино, чтобы наиграть вспомнившуюся мелодию. По этим звукам Джексон его и находит. Он выглядит красиво, и это последнее, что Джинён успевает подумать, прежде чем Джексон хватает его за руку и говорит: - Бежим. Они срываются с места, смех догоняет Джинёна после, смешивается с топотом их обуви, отскакивает к потолкам с огромными люстрами. До дома Вонпиля они идут пешком – и музей, и его с сестрой квартира находятся в центре. Трамвайные пути скользкие как лёд, Джинён старается на них не наступать, пока Джексон рядом пытается проехаться по каждой. Дальше он помнит смутно. Было вино, Джебом протянул ему сигарету, позади него горели городские фонари, значит они были на балконе. Был Джексон, которого Джэхён держал за пояс штанов, чтобы не перевалился через перила. Было ощущение снега на лице, которым он стирал помаду с губ. Да, помада. Джинён проигрывает в эту дурацкую игру на желание, Вонпиль отправляет его красить губы помадой старшей сестры. - Она в ванной, - кричит Вонпиль Джинёну вслед. Марк идёт за ним, чтобы помочь или чтобы не участвовать в следующей игре. Помада стоит на раковине, колпачок от неё лежит рядом, словно сестра Вонпиля собиралась в спешке. Джинён берёт помаду, смотрит в зеркало – сначала на себя, а потом на Марка. - Накрась меня, я боюсь нарисовать клоунский рот. Марк, будто того и ждал, с готовностью забирает помаду и фиксирует голову Джинёна свободной рукой под затылком. - Не шевелись, - предупреждает он. Помада ложится лепестками – прижать, провести штрих, губа тянется следом, очень неудобно, всё равно ровно уже не получится, так что Марк говорит: - Что у вас с Джексоном? Джинён не может думать, перед ним густой туман. Он ещё не знает, как это назвать, и не называет никак. - Ничего. У Марка дергается рука, и под губой Джинёна появляется прочерк. Всё как в воде – Марк медленно откладывает помаду и пытается стереть лишнее большим пальцем. - Как жаль, - улыбается Марк. Джинён слышит что-то вроде «я тебя поцелую», кивает и оказывается прав. У Марка в груди что-то кипит и лопается, Джинён может чувствовать это через его губы, это немного… Слишком. - Извини, - Марк отрывается от него с трудом, он сдавленно дышит и хватается за плечо Джинёна, - мне кажется плохо. У него весь рот в помаде. Джинён оглядывается, встречается взглядом с самим собой в зеркале и испуганно дёргается, уходит, убегает даже. Не надев пальто, из квартиры, бегом по ступенькам, пока не окажется на улице – мороз обжигает, но ему всё равно. Под ногами только что выпавший снег, Джинён берет его ладонью, растирает по губам. С балкона на третьем этаже слышны голоса, Джинён замирает. - Что у вас с Джинёном? – спрашивает Джебом. - О, - в голосе Джексона пьяная мечтательность, у Джинёна от неё щиплет в носу, - я его люблю. Джинён зажимает мокрой ладонью рот и с нажимом проводит по нему ладонью – на центре ладони остаётся красная полоса, Джинён надеется, что она однажды смоется. Он собирается всё это забыть или сыграть, что забыл – не важно.