На забытых насечках мелодия пляшет...

      Всё не слава Богу. Я даже умереть не могу нормально! Директор местного металлургического завода герр Бородин появился слишком не вовремя. И, что еще хуже, я заразила его чернилами. Случайно, конечно, но пришлось спасаться бегством. Удивительно, но все заражённые, кажется, имеют один на всех разум, иначе я не знаю, как объяснить, что этот несчастный сразу же начал восхвалять Чернильного Монстра.       А еще чернила. Их заразность повышается с течением времени. То, что я видела только во сне, случилось почти что воочию буквально от одной царапины. Собственный разум я ещё хоть как-то могу удержать в узде, но чернила живут своей жизнью. Из Комсомольска мне удалось уйти на своих двоих. Надеюсь, эта тварь, бывшая человеком, сдохнет как можно быстрее… Хоть бы никого больше туда не понесло       Сэмми очнулся в бреду, судорожно хватая воздух сухими губами. Глаза упёрлись в кипенно-белый отштукатуренный потолок. В помещении пахло хлоркой и и немного железом. О, композитор узнал этот противный букет ароматов: больница.       Надо сказать, что чернильный недуг, поразивший тело Лоуренса, медленно регрессировал вдали от чернильной машины, а соляная взвесь Аральского моря могла бы и вовсе облегчить страдания мужчины. Однако, после встречи с Бородиным и его жертвами скверна, напитавшись страхом, безумием и одержимостью, забурлила с новой силой, пытаясь окончательно поглотить разум.       Сам того не ведая, Сэмми облегчал чернилам задачу, когда страница за страницей разрывал себе душу болезненными строками про откровение Хелены насчёт студии и его самого. Несколько станций в дальний конец вагона никто не заглядывал, поэтому обнаружили бессознательное, но ещё живое тело далеко за Москвой.       Жуткие чернильные пятна, что теперь проступали на коже в нескольких местах, были восприняты врачами как нечто среднее между застарелыми ожогами и язвами от какой-то наверняка заразной болезни, поэтому мужчину было решено поместить в карантин. При тщательном осмотре никто из докторов так и не смог поставить окончательный диагноз тому, что они видели, поэтому Лоуренсу просто старались не дать умереть, меняя капельницы и протирая «язвы» антисептическим раствором.       Пару раз больной «оживал», стеная и бормоча в горячке о скорой смерти и проклиная Джоуи Дрю, поэтому медсёстры старались обходить палату иностранца стороной, передавая сарафанным радио самые невероятные слухи про бесноватого пациента.       Естественно, за ним был постоянный и строжайший контроль, поэтому пробуждение Сэмми из беспамятства не осталось без внимания. Вскоре в палате появился врач, такой же молодой, как и Лоуренс, парень, черноволосый и приземистый. Бранно выругавшись от того, что он увидел, доктор заговорил на английском с легким акцентом.       — А, очнулся. Это хорошо, — серые глаза внимательно считывали реакцию пациента, проверяя, насколько он вменяем в данный момент, — я ваш врач, Александр Брагинский. Вы можете сейчас говорить?       — Воды… Можно воды… — прохрипел композитор, и после пары глотков уже был более разговорчивым, — как я здесь оказался.?       — Вас сняли с поезда в коматозном состоянии. Сначала думали, что у вас сибирская язва. Перепугали всю санитарную службу, вот и поместили сюда, на изоляцию. Хотя я сразу сказал, что это не оно.       Сэмми не перебивал врача, но и не собирался отвечать на явный, хоть и не произнесённый вопрос о своей болезни.       — Как себя чувствуете? — врач рукой в перчатке считывал пульс с бледного запястья.       — Как безвольная жижа… Простите, вы можете никого не пускать ко мне? Я… я боюсь заразить кого-нибудь, — попросил Лоуренс слабо, пока ещё в состоянии адекватно мыслить.       — К вам и так почти никто не ходит. Боятся. Вы не помните, как пытались покончить с собой? Или нападение на медсестёр? — голос у врача безэмоциональный, не осуждающий и не сочувствующий.       — Не помню. Ничего из этого не помню, — признался Сэмми.       В кошмарном мареве композитор отбивался от чернильных чудовищ, раз за разом убегая по длинным тёмным коридорам от таких же тёмных щупалец, рук и зубов, что мечтали вонзиться в ещё не зараженную плоть, подчинить, обратить, уничтожить самую суть.       — У вас не то инфекция, не то отравление. Больше похоже на второй вариант. Никогда не видел таких язв, — Александр протирал чернильное пятно на предплечье пациента тампоном.       — А что это за лекарство.? — Сэммм выдохнул, когда увидел перчатки на руках мужчины, а потом пригляделся: очерниленной плоти было явно больше, а там, где проходил влажный ватный шарик, пощипывало.       — Коллоидное серебро. Остался старый запас в больнице. Думали уже выкидывать, а вам только оно и помогло. Вот так вот и разрабатывай лекарства, когда каждый организм уникален. Язвы мы залечим, а вот что с вами делать дальше, никто не знает. Честно скажу: тут всё будет зависеть от вас. Сможете выкарабкаться — пойдёте на поправку. Не сможете…       Фразу не нужно было договаривать, чтобы её смысл был понятен.       — Ясно… Я вас понял… Мне, наверное, нужно сказать обратный адрес, чтобы извещение о смерти смогли отправить? — слабо усмехнулся Сэмми.       — Шутить изволите? Это хороший знак. Успеете ещё на тот свет отправиться. Пока отдыхайте, — Брагинский попрощался, выйдя в коридор и отдавая распоряжение медсёстрам.       Лоуренс приходил в себя три дня, по окончанию которых ему разрешили вставать с постели, хоть почти всегда ему в руку была загнана игла капельницы. Композитор понимал: ему нужно выгнать эту гадость из своего тела. Чернила мешали нормально думать, но у Сэмми созрела рисковая, действительно опасная затея.       Медсёстры вскоре перестали бояться иностранца и даже позволяли себе бросить в его адрес пару слов с улыбкой, даже если не получали ничего в ответ, и в какой-то момент одна из них оставила в палате лоток с лекарствами. Сэмми, конечно, по-русски не понимал ни слова, но универсальное «Argentum» на почти полном, только что открытом флаконе, выцепил легко. Сжимая в одной руке своё сокровище, в другую руку композитор взял небольшой стерильный шприц, которым ему собирались вводить какой-то витамин. До уборной было рукой подать, и Лоуренс тенью шмыгнул через коридор.       От взгляда на чугунную ванну Сэмми стало плохо. Внутри всё скрутило, словно в мясорубке, а под кожей зашевелились чернила, словно полчища паразитов. Всё это копошение, так манящее разодрать себе кожу и пустить ещё больше крови, давившее на суставы и кости, было невыносимо болезненным. Чернила знали, что их носитель до конца не подчинён и что он собирается избавиться от них. Превозмогая боль, Сэмми набрал немного серебра в шприц, приставив иглу к уже застарелой дырке от капельницы. Попал он не с первого раза, так как левый глаз уже не видел, заплывший полностью тёмной гущей. И в этой темноте к нему обратился пугающий, знакомый голос:       — Всё ещё пытаешься бороться? Отвергаешь благословение Тёмного Лорда? Глупый мальчишка.       Сергей Бородин будто стоял в паре метров от своего собеседника, зияя проплавленными в чернильно-мясной туше дырами и уродливым разрывом на месте шеи. Расколотый шлем обнажал кости черепа и подобия рогов, а вот лицо уже полностью было залито кроваво-чернильным месивом.       — Я готов простить тебе свой орган и завод, если ты просто перестанешь противиться неизбежному…       — Заткнись… Замолчи… — хрипло рычал Сэмми, от голоса которого у посторонних слушателей сейчас бы остыла кровь в жилах.       — Эти тела уже ни на что не годны. Ни твоё, ни моё. Они не способны выдержать всю мощь и благословение чернил. Смотри же, — оскалился монстр, и Лоуренс ощутил, как отнимается правая нога, в царапины которой впиталась скверна.       Сэмми буквально повис на бортике ванны, не в силах долго устоять на одной только рабочей ноге.       — Я убил тебя. Убил давно. Ты не материальный. Ты не настоящий. Ты лишь поганая иллюзия жизни! — рявкнул на наваждение композитор, не давая себя запутать.       Галлюцинации не умеют убивать.       — Может быть, одного из нас ты и убил. А сколько нас таких, которых остались там, на студии Джоуи Дрю? Ты принадлежишь теням и в тенях должен остаться! Тебе запрещено не повиноваться!— один голос распался на десятки других, женских и мужских, до пугающего знакомых голосов коллег и подчинённых.       Всех зараженных, что когда-либо касались чернил.       — Как жаль, но я не пою с психами, — Сэмми безумно оскалился сам себе, будто вот-вот улыбка разойдётся от уха до уха, и воткнул себе иглу почти полностью.       Движение рукой быстрее чернил, сжавших нервы, и на пол падает уже пустой шприц. Лоуренс парой глотков опустошил пузырёк с коллоидным серебром.       Бурная реакция началась практически мгновенно: сначала композитору перестало хватать воздуха, начала сильно кружиться голова, а картинка мира перед глазами смазалась в чёрно-пёстрый водоворот. Через минуту отовсюду пошла белёсая пена: из глаз, носа, рта и следа на вене выходили сначала светлые, потом тёмно-серые, а после и чёрные пузыри убойного химического коктейля. Засочились чернильные пятна, почти что зажившие, и Сэмми ничего не оставалось, кроме как перекинуться через бортик ванной в неукротимой рвоте. Этот приступ ни шёл ни в какое сравнение с предыдущими: одновременно внутренности сжимало, резало тупым ножом, обжигало и будто вырывало со своих мест до такой степени, что даже на крик агонии не оставалось сил. Сэмми только успевал урвать чуть-чуть воздуха в коротких промежутках между волнами тошноты.       Время этой ужасной процедуры затянулось, казалось, до бесконечности: так сильно въелись в чужую плоть чернила, так сильно они держались за жизнь и возможность существовать в этом мире. Когда всё закончилось, композитора чуть не вырвало второй раз, когда он увидел отвратительную массу, что вышла из него.       Однако, у этих мучений были свои плоды: всё это множество голосов, заставляющих сомневаться, лгущих и агонизирующих, умолкло. Лоуренс с наслаждением вслушался в так давно желанную тишину собственного разума. Всё это сейчас было в ванне, булькала в последнем издыхании, и чернота постепенно растворялась в тёмно-серой, уже безжизненной массе, мерцавшей отдельными частицами металла.       — Предатель! Отступник! Лжец! — искаженная фигура Бородина ещё мерцала на периферии поля зрения слева, проклиная Сэмми.       — Возвращайся туда, где я тебя захоронил, — мужчина огляделся, и взгляд его упал на лежащий без хозяина градусник.       Абсолютно никаких колебаний, и кончик со ртутью ударяется в глаз, треща битым стеклом. Лоуренс опустился на колени с блаженной улыбкой, опустив руки и расслабив уже чистое, свободное от чернил тело. По каналу термометра побежала уже нормального цвета алая кровь.       — Что здесь происходит?! — возмутилась проходящая милая девушка врач, испустившая визг ужаса при виде пациента с торчащим из глазницы градусником и струйками серебристой жидкости, стекающими по подбородку.

***

      Естественно, такая выходка не осталась незамеченной, и два дня Сэмми держали привязанным к кровати, словно буйного психопата. Но для Лоуренса это не имело значения. Тело и разум постепенно приходили в нормальное состояние, а доктор Брагинский только удивлялся, с какой скоростью Сэмми шёл на поправку.       Как только композитору позволили подниматься на ноги, Лоуренс впервые взглянул на себя в зеркало: несмотря на общую побитость, выглядел мужчина уже гораздо лучше. Только кончики волос окрасились в чёрный. Последнее место, где капли чернил смогли скрыться от серебряного яда.       — Пепел к пеплу, прах к праху, — Сэмми неизвестно откуда взял ножницы и чиркнул ими по собранным в хвост прядям.       Целая копна шикарных блондинистых волос осыпалась на пол. Сэмми разумно решил от греха подальше их поджечь, за что получил нагоняй от своего врача и угрозу укола сильным транквилизатором.       Естественно, левый глаз как могли зашили и достали стекло, от чего через него тянулся уродливый яркий шрам, доходящий до скулы и верхнего века. Радужка стала тёмно-серой, что сильно контрастировало с медово-карим цветом здорового органа.       Заниматься деструктивными вещами Сэмми больше не собирался, поэтому ему разрешили выйти покурить на улицу. Окружающая действительность неизвестного российского городка встретила его холодной зимней погодой и неспешным снегопадом. На пороге стоял доктор Брагинский, затягивавшийся горьким местным табаком, и Сэмми попросил сигарету.       — Решили перейти на более безобидное членовредительство? — усмехнулся мужчина, но прикурил своему невольному собеседнику.       — Дурная привычка с работы. Ничего не могу с собой поделать, — Лоуренс глубоко вдохнул, с наслаждением выпустив облако дыма.       Некоторое время они стояли молча.       — У вас сильно упало зрение на левом глазу. И остались микродозы ртути на радужке. Советую посетить своего врача, когда вернётесь домой, — Александр запахнул поплотнее халат.       — Хорошо. Я вас понял. Насчёт этого мне тоже стоит спросить у своего врача? — Сэмми указал на серебряные пятна на коже, оставшиеся на местах прежнего очерниливания.       — А с этим вы уже ничего не сделаете. Это аргироз, отложения серебра в теле, хотя я впервые вижу очаговую форму. Результат лечения ваших язв. И постарайтесь не пить больше коллоидного серебра в таких количествах. Всё-таки, это яд, и яд сильный. Мы промыли вам желудок по возможности, но то, что вы резко пошли на поправку, не иначе как чудо, — Брагинский пощупал серебряное пятно на предплечье.       — Когда меня отсюда выпишут? — Сэмми задал более насущный вопрос.       — Ну, если ваше состояние будет улучшаться в такой же динамике и вы не будете буянить, то вас выпишут в ближайшие дни. Строго между нами, руководству больницы не выгодно держать такого проблемного пациента, как вы, — врач усмехнулся, затушив окурок, — идите в палату. Еще не хватало вас вытаскивать из пневмонии.       Композитор докурил следом и послушно вернулся к себе. Через пару дней его действительно выписали, выдав больничную карту на руки со всеми записями. Брагинский на прощание поделился пачкой сигарет и показал примерно в какую сторону идти к вокзалу.       Сэмми неспешно шёл по пустым заснеженным улицам и рассуждал о том, как ему повезло. Чернила действительно можно убить, и сейчас он это знал. Ох, если бы только Хелена была рядом с ним. Серебряные пятна на коже искрились и переливались от дневного света, создавая завораживающее зрелище. На станции Сэмми зашёл в местный магазин, узнать, во сколько примерно ждать поезд.       — Занесло же вас, сэр, в наши дали. Следующий состав будет тут только в шесть утра. А сейчас час дня. Долго ждать будете, — хозяин местной лавки, полковник Емельянов, посоветовал гостю скоротать время в кабаре, в тепле и поближе к горячим напиткам.       — Ясно. Спасибо. Что это? — взгляд Сэмми упал на несколько стилизованных кулонов в виде птичьих фигурок, что лежали на прилавке.       — Это? А, это птичьи манки. Монахи из монастыря по соседству любят иногда наблюдать за птицами, вот и держу пару штук. Хотите, можете взять какой-нибудь как сувенир, — предложил улыбчивый мужчина.       Лоуренс польстился на фигурку, похожую на сову, а после повесил манок себе на шею. Пришлось снова идти вниз по железной лестнице, чтобы зайти в кабаре. Посетители, может, были и против иностранца на своей территории, но выглядевший как бельмо серый глаз со шрамом придавал Сэмми лихой, даже боевой вид, поэтому композитора тронуть никто не решился.       Горячий чай с мёдом приятно согревал не до конца зажившее нутро, и взгляд Лоуренса упал на сцену. Возле места для танцовщиц расположился очередной автоматон, только в этот раз это были лошади. Анатомически точно сделанные животные замерли на своих постаментах, будто вот-вот взбрыкнут и понесутся галопом прочь.       Ближе к вечеру хозяин кабаре объявил о начале «Шоу автоматонов Форальбергов» и завёл устройство знакомым ключом. Механическая музыка, механические движения, что с разогревом шестерёнок становились более плавным, живыми и грациозными, и блеск гладкого металла в приглушенном свете заведения завораживал и впечатлял. Только Сэмми от этого стало лишь тоскливо.       Он так и не нашёл Хелену, не посмотрел ей в глаза и не сказал, что надо было сказать ещё очень давно. Ночь подкралась незаметно, как и время закрытия кабаре, и Сэмми перешёл на станцию. Без длинного блондинистого хвоста, что раньше закрывал шею от холода, было слегка зябко, а снег не переставал идти. Взгляд упал на висящий на шее манок. Подумав, что на безрыбье и эта безделушка музыкальный инструмент, Композитор аккуратно поднёс его к губам и несильно подул.       Звук раздался чистый, действительно сильно напоминающий крик полярной совы, хоть и явно искусственного происхождения. Лоуренс игрался с темпом дыханием и его силой, подчиняя себе новый звук и превращая его в подобие мелодии. Композитор давно не брался за музыку не для работы, а для души, поэтому играл запоем, пока пальцы не озябли.       Свет фонарика вырисовывал сидящую на столбе фигуру совы, что прилетела на зов манка. Птица смотрела на призвавшего её мужчину с толикой самодовольства и презрения, явно разочаровавшись от того, что перед ней не сородич, а человек.       Сэмми поправил неровно обстриженные пряди и глубоко втянул воздух носом. Хотелось, чтобы это мгновение покоя и тишины тянулось как можно дольше, а в идеале бы застыло как есть. Поезд объявился действительно в шесть, когда горизонт только пустил робкое розовое зарево восхода. И как раз кстати, ибо Лоуренс практически забежал в поезд, скрываясь от мороза, что неожиданно пришёл под утро.       Сэмми молча показал проводнику лист бумаги, который ему помогли написать в больнице врачи, чтобы не было лишних вопросов. Пожилого вида мужчина подозрительно смерил одинокого пассажира взглядом, но провёл на пустующее место. Наконец-то добравшись до тепла, композитор расслабленно выдохнул. Дорога домой предстояла хоть и не скорая, но это было всяко лучше, чем искать потерянное и видеть кошмарное.       Сейчас Сэмми не хотел думать о том, что его ждёт дома.

Теням дай умереть Так, чтобы я мог жить, я мог жить. Я живой, да!