Пульсации любви

Бесконечное движение… Именно так можно назвать то, что происходит в и за пределами этого мира. Даже жизнь, зарождаясь, начинает свой путь с деления клетки, и вплоть до смерти уже готового тела этот процесс не прекращается. Клетки делятся, умножаясь, чтобы дать силу тканям, органам, мышцам, костям, коже… а они в свою очередь дают силу телу, дабы оно могло функционировать. Но по чьей воле? Нервной системы? А что ей задает главный импульс? Только подумаешь, чтобы двинуть рукой — и вот пальцы невольно начинают сгибаться. Как просто… Но разве можно утверждать, что в движение их приводит исключительно сила мышц и связок? Сперва идет приказ, а умное тело, как хороший солдат, его исполняет. В современное время, что так развращено различными эзотерическими «исследованиями», духовными практиками и религиями наполняющими нас мыслями о душе, о её важности, истинный разум уже не задает вопрос «кто же отдает этот приказ?», а «откуда он исходит?» Уже доказано, что мозг и нервная система не являются тем ведущим центром, как об этом кричали ранее. Они просто принимают сигналы. Подлинный вопрос: откуда они на самом деле исходят? Человек сам по себе довольно интересный вид. Не совсем животное, но обладающее животной природой, но и до богов не дотягивающий, хотя и способен к сильнейшему развитию, во всех смыслах. Однако, как и у многих вычислительных машин, конечный итог эволюции которых — смерть, или даже самоубийство, люди порой тоже не справляются с пределом своих возможностей. Люди, что далеки от подобных состояний, называют этот итог безумием, и история имеет достаточно примеров великого разума, что в итоге не справился с напором собственных умозаключений… Странно, но в такую темную ночь не всем сиделось по домам. Только не тем, кто знал, что именно в наиболее темные ночи ночное небо сияло ярче всего. Уйти подальше от города было бы лучшим решением, если бы он просто пожелал смотреть на звезды. Но слава современному времени, что позволяет увидеть звезды даже тогда, когда собственные глаза на это не способны. Хотя, что такое на самом деле звезды? Просто свет уже взорвавшихся небесных тел. — Помогите! Несмотря на играющую в наушниках увертюру Кристофа Виллибальда Глюка из оперы «Орфей и Эвридика» в исполнении скрипки и органа, Рокко всё же услышал этот отчаянный вопль, исходивший из какого-то переулка между зданиями. Ночью он вышел не в самую благополучную часть города, и помимо мусора перерабатываемого, что для улиц современного Китая более чем нормальное зрелище в любое время дня, так как крысы неспособны жить вне ореола токсичного загаживания среды, был еще и мусор прямоходящий, который в переработку не сдать. Хотя школа и училища прекрасно для этого подходили. Как же упорно эти заводы по превращению чистого светлого разума пашут днями напролет, забивая прежде светлую голову множеством отходов, а когда мешок раздуется от вложенного в него мусора, они отправляют его на другой завод, именуемый работой. Там их бросят в топку и будут жечь, пока не выжмут всю энергию для своих бесполезных, уничижающих самого человека целей, бессмысленных для обретения того, что называют душой. Однако сколько шума вокруг души, её значимости. А по итогу что получается? Времени на раскачку нет и никогда не будет. — Ну и дыра… — став в проходе между зданиями, Рокко наблюдал уже ставшую нормой картину: насильник и его жертва. Люди так к этому привыкли, внимая происходящему с экранов телевизоров, что некоторые люди вместо «Насилуют!» кричат «Пожар!» Это растряхивает сонамбул на хоть какие-то действия куда больше, как выяснилось. — Раздражает. Он не спешил вмешиваться. Слушая эти вопли, он размышлял о том, что ему жалко их обоих. Как жертву, так и насильника. Он думал, что, до какой же степени должно дойти это дьявольское помутнение, чтобы захватить этот несчастный разум и заставить его подтолкнуть этого человека к подобным действиям. То есть, он настолько пропал, что уже не способен нормально мыслить, ведь все его мысли поглотили плотские желания и особенно — к порочному насилию. Он не способен противиться этому, он даже не подумает о том, что такому можно сопротивляться. Был ли он после этого человеком? Увы, но все еще да. Человек не зло. Его просто не учат как правильно этой тьме сопротивляться, так как подобное учение для устоявшихся норм вполне невыгодно. А кто фармацевтические компании будет кормить, когда в одной только Англии за год было выписано около 64,7 млн. рецептов на антидепрессанты, назначение которых лишь снимать симптомы. А раз сама болезнь остается, физическая или ментальная, какой бы она ни была, то это настоящий замкнутый круг, эдакая бесконечная дойная корова для непрекращающейся прибыли одних и продолжающегося ада для других. Хотя с другой стороны, кто еще кроме человека способен изначально светлые добрые идеи превратить в оружие массового поражения или же то, что токсичным паразитом парализует тело здоровой и спокойной жизни? Рокко находил удивительно смешным то, что происходило в мире, то есть, что человек правит над человеком, как пастух над стадом. Вот только некоторые пастухи и сами не прочь отжарить своих же овец, а некоторые из них даже будут этому рады. — Все-таки христианство удивительная вещь, — неизвестно в какой момент оказавшись за спиной мужчины, Рокко взял его за волосы. — И очень зря тот парень сказал: будете пить кровь мою, будете есть плоть мою. А люди так и не поняли, что это была не рекомендация, а банальный итог их любви к нему. Каннибалы. Сколько времени прошло, а несчастного Иисуса каждый год вновь рождают и вновь убивают. Бедный Иисус… Послышался стук, словно раскололи ореховую скорлупу. Это голова столкнулась с землей. — Иди-ка ты отсюда, — обращаясь к девушке, сказал он, но она была в таком ужасе, что паралич сковал её тело. Рокко нахмурился. — Иди! Или натяну тебя прямо перед ним. Это вполне может сего пропащего возбудить. И меня тоже. Это её отрезвило. Забыв, что именно он её спаситель, она бросилась сломя голову, хорошо хоть додумалась натянуть на себя спущенные шорты. С грустью Рокко смотрел ей вслед. Что собой должен представлять разум, допустивший, чтобы ночью на представительнице женского пола был надет этот призывной к соитию флаг… — Где же мой спутник? — поднявшись, он поставил ногу на горло мужчины. — Не люблю ждать. Вдруг в его взгляде что-то переменилось. Он посмотрел на хрипло дышащего мужчину, и нога его начала вдавливаться сильнее. Нет ничего проще, чем сломать горло ногой. И муки несчастного заложника собственной тьмы, с которой он не в состоянии справиться, мгновенно прекратятся, а дальше только бог или дьявол судья… — Уф, — что-то врезалось ему в спину, но прежде, чем он успел повернуться, кто-то вытащил беспроводной наушник из его уха. — Приём, меня слышно? — Наушники из уха дёргать? — даже еще толком не рассмотрев, кто таков, сказал Рокко. — Кому-то зубы родные жмут? — Так родных нет, это вставные, — голос лучился весельем. — За твой счет, между прочим. — Не припомню, чтобы такое оплачивал, — прежний взгляд Рокко испарился, и на смену ему пришел взгляд какой-то утомительной тоски. — Здраствуй, Чоа. — Что, неудачно пошутил? Тебя так трудно развлечь… как и напугать. Устремившийся на него взгляд черных бездонных глаз сощурился, так как лицо растянулось в весьма довольной улыбке. — Не ты ли говорил, — протянул Чоа, — о трех непреложных заветах, а? Если память мне не изменяет, среди них особым пунктом выделено не убей. Я прав? Так отчего же ты вдруг прогнулся под мимолетным желанием, еще и вызванным этим куском ущербного разума? — Не мешай мне. Чоа развел руками. Он был из того редкого типа людей, кто не нуждался в повторе сказанного, каким бы страшным или сомнительным оно ни было бы. Особенного от такого человека, как тот, кто своими черными одеждами сливался с окружающей его тьмой. — Как скажешь, — чиркнув зажигалкой он раскурил сигарету и щелкнув зажимом спокойно наблюдал за произошедшим. Невиданное дело, однако, но порой случаются и такие чудеса. Так он подумал, когда увидел, как человек, уступающий в телосложении куску ожиревшей плоти сомкнул пальцы на его горле и, сжав, начал поднимать его вверх. Одной, мать его, рукой он неторопливо припечатал человека к стенке, пока молча сверлил его своими необычно расширенными зрачками. Они расплылись по радужке, а лицо выглядело необычайно воодушевленным. Казалось, эти глаза были так черны, потому что отражали тьму, в которую смотрели. Потому что взгляд Рокко проходил сквозь этого человека, а не концентрировался на нем. Он явно был не в себе. — Тик-так, тик-так, — подгонял его Чоа. — Для кого я, спрашивается, тащил ту тяжеленную хреновину? И не ты ли говорил, что время наблюдения необычайно важно, так как влияет на точность подсчетов. И мы уже опаздываем. Рокко! Пальцы сжимались крепче. Он молчал, пока хладнокровно душил мужчину, даже толком не объясняя зачем это делает. Может он и сам не знал. Он ослеп будто бы, потерялся в этой черной чаще собственных зрачков, что словно лунное затмение отразили тень земли… — Действительно, — не мигая, тихо сказал он. — Время не ждет… Пальцы разжались, тело упало как куль с песком. Рокко моргнул, и тряхнув рукой, словно на ней был мусор, развернулся, но не в ту сторону. Так и застыв, он наконец-то сморщился, словно от сильной боли, и слегка согнувшись запустил руку в волосы, чувствуя пульсирующую боль в висках. Он был слегка озадачен и это ненадолго дезориентировало его. — Кстати, о другой твоей просьбе, — Чоа докурил сигарету и бросил окурок на землю. — Были ли в той семье несчастные случаи? — Будут, — обойдя его, ответил Рокко. — Да я не спорю, но… лезть к этим безумцам из семьи Не? Ты уверен, что дело того стоит? Из всех отпрысков этой семьи только младший наиболее бесполезный, за него старший Не порвёт на куски. Даже себя самого. — Мне плевать, что этот нервозник сделает, — Рокко бросил взгляд через плечо. — Но младший уже давно напрашивается на профилактическую беседу из-за своих выходок. Я долго искал крысу, из-за которой на Вэй Ина обрушились все те отвратительные сплетни. И я нашел её, пора платить по счетам. — Странно это слышать от человека, который пять лет назад поспособствовал возвращению братца Вэя в наши скромные края и… Резкая боль сжала его горло, из-за чего парень не сразу и понял, что его схватили мертвой хваткой и грубо, да так, что больно ударилась спина и голова, прижали к кирпичной стене. Чоа стал хрипеть и взгляд его донельзя расширился, когда он ощутил, как его ноги отрываются от земли. — Тебе язык для чего нужен? — спокойно спросил Рокко. — Для поцелуев? Для ощущения вкуса? Или для разговоров, которые способны меня расстроить? — Сяо Лу… — схватившись за его запястье, прошептал Чоа. — Я не со зла. Прости… Услышав свое детское прозвище, которое использовали лишь любимые сестры и горячо почитаемая им мать, Рокко недовольно сузил веки. — За все свои решения и действия я несу ответственность прежде всего перед собой и людьми, которые оказались в них втянуты, и меня не волнует возмездие. Разве я, по доброте душевной, не позволил тебе быть рядом? Не встревай между мной и Вэй Ином. Он этого не поймет, но… в его жизни должен быть кто-то, кто смог бы его уберечь. Даже если от этого ему будет больно. Но лучше обойтись малой кровью, не находишь? Все, кто слышал о том, как будучи подростком Рокко попал в тюрьму знали, за что он сел. Но более мозговитые порой спрашивали себя: как такое может быть, что парень, защищавший от насилия родственницу, попал в столь суровую колонию для несовершеннолетних, а чтобы вытащить его оттуда потребовались большие деньги и связи из того мира, в котором уже была прописана его самая старшая сестра? Ответ на эти вопросы был довольно прост. Слова о том, что тот человек остался жив, были враньем. Он был убит. Одним точным хладнокровным ударом в шею и несколькими более импульсивными, которыми терзали до конечной остановки дыхания. И психологи, работавшие с подростком, подтвердили, что это было намеренное и хорошо взвешенное убийство, пусть и насильника, в разы превосходящего его в силе. Такая победа в юном возрасте ясно показывала, что малым Рокко не удовлетворится. Вот правда место, в которое он попал, не было предназначено для того, чтобы быть человеком. «Понимаешь, тюрьмы отличаются не условиями, а содержимым, — сказал тогда Лань Ванцзи Рокко. — Поэтому я и сказал, что легче всего ожесточить именно детей. Они как ивовые лозы по весне, нежные и гибкие, их легко согнуть. А вот сама ива уже не то. Слишком крепкая, её только сломать можно. С треском, болью и кровью. Ты не заметил, как часто правительство кричит о защите детей, в то время как угнобляется и тасуется взрослое население, что этих самых детей рожает и воспитывает на манер того, что они называют собственным опытом «кнута и бездны». Знаешь почему? Потому что именно дети воспитываются и им прививаются нужные догмы. Взрослые же сопротивляются, так что их ломают. Поэтому в нашей стране беспризорников и малолетних преступников принято отдавать в места, где их так отдресируют, что и армии не нужно. Одни только школы при Шаолине выпускают около ста тысяч учеников в год, половина из которых теряется среди преступного мира. Представь, что выходит из исправительных учреждений. Разве эти изуродованные искалеченные тела и души можно назвать людьми? И почему они так страшно заинтересованы в том, чтобы истребить в другом человеке всё человеческое…» Вдруг Рокко ухмыльнулся и расслабил ладонь, мягко опустив Чоа на землю. — Что, в штаны наложил? — дернув бровью, мужчина слабо потрепал его по волосам. — Ты, Зубенко Михаил Петрович, мафиозник. Чоа проморгался и тут же покраснел от гнева. Когда-то давно обстоятельства сделали так, что он, разумеется не по своей воле, находился в тесном контакте с русской мафией, творящей свои дела на территории Китая, и ему дали имя Миша, поскольку его родное, Лоренцо, было для них диковато. Отец Чоа был итальянцем, от которого ему досталась неудержимая страстная кровь, великолепные черты лица и крепкие плотные волосы, что очаровательно вились, как волны на морской поверхности в тихий погожий день. — Ты… — сдавленно протянул Чоа. — Не смейся надо мной. — И в мыслях не было, — тепло улыбнулся Рокко и слабо потрепал его по волосам. Они ему всегда нравились, и Чоа прекрасно об этом знал. — Просто не в восторге от того, что без должного присмотра ты отдаляешься от наук и искусства, вместо этого скитаясь в преступном дне. Чоа знал язык своего отца, и получается был китайским итальянцем, но Рокко всегда относился к нему исключительно как к юноше из теплых берегов, что Чоа был едва ли не единственным мужчиной в его жизни, которого он находил по-настоящему очаровательным, что подразумевало под собой любование его внешностью и восторг от его умений. Рокко, бывало, любил говорить о том, что итальянцы не могут быть никем иным, как потомками сатиров и фавнов, что в своей жизни любили три вещи, точнее слабели к ним: вино, прекрасные девы и танцы. Их волосы так очаровательно вились, а черты лица зачастую были нежными, хотя вкупе с их дикими сексуальными аппетитами и звероподобной нижней частью тела это создавало дикий контраст впечатлений. Вступая в отношения с прелестными нимфами и неистовыми в силе своих желаний и любви менадами, что были самыми верными и почтительными спутницами бога виноделия, эти лесные божества так расплодились, что по окончанию греческой эпохи их наследники устремились в неизведанные края, а обосновались там, где ныне находится Италия. В спокойном состоянии они были веселыми, ленивыми и всегда влюбленными; в раздраженном же были свирепы и безжалостны. Даже на картинах они обычно изображались либо как ленивые пьяницы, либо как дикие насильники, что и отражало их суть и одновременно мутило воду в отношении настоящей истины. Однако была одна картина, которая изобразила нежность трагичной любви в жизни этого существа. Это была картина «Смерть Прокриды» Пьеро ди Козимо, погибшей от руки своего мужа Кефала, что приревновал её к этому дивному лесному божеству. Молодой фавн (в иных интерпретациях сатир) склонился над своей умирающей возлюбленной, черты его лица, помимо скорби, были невероятно чувственными и нежными, он был бесконечно опечален. Исходя из необычного размера картины появилось предположение, что она была создана в качестве росписи на передней стенке свадебного сундука, и что возможно, возможно, художник изобразил не столько фавна, сколько заключил в его образе глубокий мистицизм любви, свободный и неподвластный её укрощению, желающий во что бы то не стало высвободиться и наполнить тело и душу до краев как чашу с вином. Собственно, к этому и стремился древнегреческий бог, чьи винные чаши были полны, а разум и сердце — свободны. — Смотрю на тебя и сдержать удивление не могу, — нахмурился Чоа. — Отчего же? — Убийства, секс, мясо… — поочередно распрямляя пальцы, начал считать Чоа. — Что ты пытаешься доказать этими запретами? — Да вот, богом решил стать. — Со звенящими от напряжения яйцами? — С чего ты решил, что они у меня есть? — ухмыльнулся Рокко и, подняв парня, похлопал его по спине. — Хватит уже болтать о ерунде, это никому не интересно. Пойдем. — Но я еще не рассыпался в своих признаниях о любви к твоей профессии, особенно к её названию. Па-ри-кма-хер… особенно окончание. Рокко дернул бровью, на что Чоа разулыбался лишь сильнее. Это был довольно молодой парень с прохладной белой кожей, черными волосами и татуировками, что опоясывали его руки изящным плющом, в котором затерялись цветы пионов, а по стеблям где-не-где алели следы то ли выжатого из виноградных гроздьев вина, то ли крови. Рисунок уходил до самых плеч, и, змеясь, поднимался листиками до самых ушей, теряясь где-то в основании волос. Он был достаточно худой, но подтянутый и пластичный, а лицо — просто мечта всех педофилов мира. Мальчиков его комплекции часто можно было увидеть на китайских шоу, где ребята пытались стать айдолами. Посмотришь на такого и понимаешь, что его лепят явно не для женской мечты, а для хозяина мужского пола. Милое личико, фигурка словно у бывшего узника Освенцима, мимишные улыбки и движения… В общем, мало от мужчины, и очень много от живой игрушки, которую так и хочется затискать. Внутри, кое-чем продолговатым, через который, собственно, и лежит путь к славе всех мировых айдолов и начинающих. Разве в нашем мире хорошо платят за работу или таланты? В нашем мире хорошо платят за послушание и многообразие «рабочих» навыков. Но Чоа был не из такого мира, ведь ему в свое время повезло найти того, кто сбросил с него подобное бремя и дал свободу. Еще подростком он был случайно найден Рокко и чисто под хорошее настроение выведен с места торгов. Так беспризорник получил новую жизнь и имя, прекрасно подходящее его внутреннему состоянию, ведь Чоа означало «неудержимый». Он был первым и единственным протеже Рокко не только как парикмахера и танцора, но и просто как человека, что на полном серьезе оформил над ним опекунство и впустил парня в семью в качестве её члена, а не обслуживающего персонала. Чоа очень ловко обращался с ножницами и всем, что имело острые концы, благодаря невероятной пластичности прекрасно танцевал, в некоторых поездках часто выступал в роли ассистента и был по-настоящему верным другом и хранителем многих тайн семьи, что не гнушался никаких поступков, если речь шла о защите её ценностей. Вот только из-за пары-тройки травм в прошлом его поведение все еще оставалось слишком незрелым, он был невероятно импульсивным, зацикленным, часто эмоционально перевозбужденным, причем в любую из сторон, любовь которого была несколько… чрезмерной, что эту зависимость он нисколько не умел контролировать из-за всё той же импульсивности, превращающуюся в преобладающую над разумом тягу к тому, что делало его счастливым. — Я польщен, — только и сказал Рокко, едва сдерживая смех. — Еще никто в подобном ключе не рассматривал именование моей профессии… Так ты принес его? Чоа кивнул, и когда они вышли из переулка, с правой стены дома лежало что-то, что было завернуто даже не в пакет, а в ткань, но перевязанное черными веревками. — Ну реально же тяжелая, — робко улыбнулся парень. — Как же она называется… — Переносимый телескоп, если попроще, — вяло ответил мужчина. — Еще и хорошо переделанный под мои нужды. Но лично я бы желал использовать те, которыми пользуются в NASA. Но и подручный сойдет. — Ты о той махине, которая способна заглянуть в задницу самому Создателю, если таковой имеется? — усмехнулся Чоа. — Если то, что я ищу, находилось бы в подобном месте, то, что поделать, пришлось бы искать даже там. Несмотря на тяжесть телескопа, Рокко поднял его и положив себе на плечо спокойно продолжил путь. Идущий сзади него Чоа игриво дергал за тесемки веревок, так как они соблазнительно болтались в воздухе, и размышлял. Почти у каждого в детстве была книга с историями и мифами древнего мира, и читать об этом и представлять всё произошедшее в голове было даже круче, чем смотреть телевизор. Так он вспоминал, как однажды прочитал о боге, которого свели с ума. Этот бог был молод и красив, но намеренно ввергнут в безумие. Когда это происходило, он терял себя и сила его превосходила все допустимые пределы. Голыми руками он мог раскроить голову человеку, остановить бегущего на него быка, проломить ударом кулака стену и даже снести на бегу дерево. Когда Гера наслала такое же безумие на Геракла, он в ярости убил своих детей, свою жену, а после, убежав в лес, пытался покончить с собой, ломая деревья и сооружая из них погребальное ложе. Но тот бог, которого прокляла могущественная супруга Зевса, изначально не был так силен. Он любил музыку, танцы, блуждал по лесам с нимфами и сатирами, кружил под ниспадающими листьями и купался в лучах золотого солнца. Рожден он был, как гласит легенда, недоношенным, а после был зашит в бедро Зевса, пока не дошел бы до нужного срока. Жутко красивым он родился, когда снизошел в мир во второй раз, и чтобы уберечь его от сглаза своей мстительной супруги, Зевс повелел Гермесу отдать его на воспитание дождевым нимфам, чтобы растили они его как девочку. Это была своего рода традиция развития мальчиков в женской сфере для того, чтобы подчеркнуть необходимость срочного перехода в мужскую сферу развития и отношений. Те же Ахилл и Геракл тоже так жили до тех пор, пока их не призвали проявить мужественность в подвигах. Хотя они и вольны были выбирать, оставить женское начало, или принять отведённое им при рождении, так как родились они мужчинами. Неизвестно до конца, за что же так сильно и свирепо прокляла его могущественная богиня. Известно лишь, что случилось это тогда, когда бог нашел виноградную лозу… Мало кто хотел признавать безумца, потому что в сравнении с разумными и антропоморфными богами Олимпа, этот бог, связанный с древними хтоническими силами души был среди них как оборотень, учиняющий вакханалии и безумные оргии сознания и тела. По преданиям, этот бог был невероятно жесток с теми, кто не признавал его: он разрушил не одно царство по этой причине, и особенно жестоко расправлялся с женщинами. В Аргосе, желая доказать людям, что он и вправду бог, он наслал на женщин безумие, и они стали убивать своих грудных детей. Такая жестокость была итогом травмы, что ему учинили и что у него отняли. Он уже не мог избавиться от насланной на него тьмы, но и не преследовал цель утопить в ней весь мир. Всё, чего он хотел, это признания себя как равного богам, так как от рождения и был богом, причем сыном своего могущественного отца. И он получил его, когда после долгих странствий все же добрался до цели своего назначения, царства мертвых — Аид, куда и отправился, и подарил Персефоне, жене владыки Преисподней, миртовое дерево, получив разрешение вывести свою мать, которую очень любил и которую вознес на небо, как и вырастивших его нимф, что стали прекрасными созвездиями. После этого его наконец признали, и он занял свое почетное место среди двенадцати главных божеств, по силе своего влияния на человеческий разум являясь самым могущественным. Этого бога звали Дионис, что прославился как «освободитель», освобождающий людей от мирских забот, снимающий с них путы размеренного быта, рвущий оковы, которыми пытаются опутать его враги, разрушитель стен и проклятий, покровитель искусства трагедии, танца и физической близости, а так же ведающий в людских сердцах сильнее, чем любой из богов. И это был очень мстительный бог, ибо страдания, которые причинил ему, по силе своей не сравнить с обычными пытками, ведь они были направлены на то, чтобы уничтожить его душу и ввергнуть в вечное безумие. Так Дионис, став двенадцатым богом, отомстил первопричине своих страданий, за что та стала ненавидеть его еще сильнее. Его культ дал женщинам вседозволенность высшей любви к себе и жажду полноценной свободы, что сильно подрывало традиционный институт семьи, преданной хранительницей которого являлась Гера. Этот институт подразумевал полную женскую покорность мужу, его желаниям и его приказам. Женщины не имели права требовать быть любимыми своими мужьями и не имели права любить кого-то, кроме них — вот что на самом деле было скрыто между строк этого института семьи. Гера, как известно, была нелюбима мужем, он всегда ей изменял, а потому в её культе женщины обязательно страдали от такой же боли, за что были обласканы богиней. Дионис же дал им ту свободу, которой ранее удостаивались лишь мужчины, и женщины раскрылись в своей свободе и жажде любви настолько, что стали… счастливыми. И это был сильный плевок в лицо той, которая никогда не обретет подобную свободу. Но был среди богов один, которому была известна тайна безумия Диониса. Дело было в той самой виноградной лозе, потому что именно на неё упали отравленные безумием капли дождя, что впитавшись в виноградные гроздья и вызвали то страшное безумие. Пережив именно это потрясение, Дионис, обуздав свою тьму понял, как можно пробудить первородное. И он сотворил вино, но не предусмотрел, что люди не могли умеренно употреблять столь сладкий яд, что порой опутывал зависимостью даже сильнее, чем любовь и плотские утехи. Именно против этого выступил тот самый бог, который ведал о секрете безумия Диониса. Это был Аполлон, что ранее спокойно наблюдал, как путешествие ввергнутого в безумие Диониса переродилось в одиссею пьянства, распутства и убийств. Дикая армия сатиров и фавнов — звероподобных созданий, полулюдей, полукозлов — тоже сошедших с ума сплотилась вокруг молодого бога, вселяя в него безумие. Куда бы ни направился Дионис, этот косматый легион шёл по его пятам. На остановках разыгрывались оргии. Сын Зевса стал центром сумасшедшего карнавала, вечно находящегося в движении. И пока Дионис не создал вино, тем самым размножив то, что раскрывало пределы допустимого, никто не вмешивался в его судьбу. Но почему так оскорбился именно Аполлон? Всё, как обычно, сводилось к власти над людьми и стремлению сохранить устоявшийся порядок вещей. Когда Дионис обуял свою тьму, он возжелал так же помочь и людям превзойти этот предел, что вывел бы их на новые ступени самосознания. Вот почему праздники поклонения этому божеству более поздних эпох на самом деле имели мало общего с сексуальной распущенностью, потому что это были мистические ритуалы культа души. Именно в рамках культа Диониса возникла и достигла расцвета греческая трагедия, а театр, как известно, раскрывает пределы сознания, позволяя путем игры ощутить мысли и чувства другого человека, а через них — себя. Но что же Аполлон, этот златокудрый бог света, лучезарный покровитель искусств, олицетворение мужской красоты, чем он мог оскорбиться? Потерей своего влияния? Почти. Бог был оскорблен тем, что Дионис дает людям так много власти над самими собой, из-за чего те переставали быть ущербными и обращаться с молитвами к превосходящим их богам. Аполлон боялся, что Дионис зайдет так далеко, что раскроет людям то, чего они действительно знать не должны, а виноделец только и рад был уводить людей как можно дальше от предписанной им богами человечности. Он, как бы это выразиться… хотел, чтобы человек превзошел себя и стал сверхчеловеком. Не в плане тела и физических способностей. Дионис хотел переписать ту ущербную человечность, что делала людей столь жалкими и зависящими от богов. Вместо свободы выбора, которую дали им боги, чем лишь сильнее ввергли это слабое существо в пучину отчаяния и противоречий, Дионис желал научить их ответственности за совершенный выбор, что человеку надо перестать надеяться на бога и наконец-то научиться надеяться только на себя. Не перед богами он несет ответственность, а перед собой. Именно такой здравый взгляд и делал человека сильнее. «Боги умерли, — любил повторять Дионис. — А человек жив. Так живите. Не перекладывайте ответственность за ваши жизни и судьбы на нависшие над вами небеса, это просто небо. Будьте в ответе за самих себя, вот что поведет вас вперед, за пределы этой ущербной человечности…» Однажды он преисполнился желанием на самом деле умертвить всех богов Олимпа, чтобы достигнуть этой цели. По преданию, он опоил их всех отравленным вином. Из всех двенадцати помимо него к чашам не прикоснулись только владыка Аида и Аполлон, с которым Дионис вступил в настоящую бойню, по легенде не прекращающуюся до сих пор… И почему Чоа вспомнил об этой истории именно сейчас он и сам не знал. Кем он был, чтобы думать о чем-то возвышенном и благородном, как эта история, например. Ведь его история была куда прозаичней. Рожденный из нужды полукровка, после рождения сразу же проданный и лишь чудом миновавший участи быть разобранным на детские органы. Хотя, какое чудо? Из-за смешанной крови его и оставили для более прибыльного применения, но это совсем не интересная история, так он думал. Ведь был кое-кто другой, кто, по его мнению, удостаивался большего внимания и большей влюбленности. Когда-то всё было совсем не так, как сейчас. В то время Рокко спокойно можно было назвать любителем классической музыки, алкоголя и жесткого секса, что часто перерастал в групповые развлечения. Сейчас же он внимательно следит за тем, чтобы страсти прошлого его ничем не касались. Почему? Быть может он свою звериную природу отвергал, а быть может просто не нашел себя в этом. Но он говорил, что, если бы родился женщиной, секс приносил бы ему больше удовольствия. Он не был женственен от слова совсем, и привычек соответствующих не имел. Он просто любил женщин за само их существование, в душе боготворя им и обожая. По всей видимости, все возможности своего мужского Я он вкладывал не в осеменение, а в рациональность и развитие собственных пределов возможного. Он был наглухо закрытой книгой, а именно за такими вещами гналась не долгоиграющая человеческая любовь… Когда они вышли за предел городской черты, там, где начиналось поле, стоял высокий каменный дом, уже давно заброшенный, но с пока еще безопасным доступом на крышу. Там, вдали от городских огней, звёздное небо играло ярче всего, а потому раскрыв и подготовив свой телескоп, Рокко склонился и начал наблюдать. Чоа тем временем достал из сумки все необходимые тетради, карандаши, линейку, несколько фонариков, циркуль и калькулятор. Затем, присев в ногах Рокко, он завороженно наблюдал за звездным небом. Рокко умел читать язык звезд, он был одержим этим с детства. Спокойно управляясь с цифрами, он так же преуспел и в черчении, а потому для него составить звездную карту определенной системы не было большим трудом. Совсем другое дело вычисления по этим самым звездам и особенно вычисления по судьбе. Задолго до китайцев в этом очень сильно преуспели арабы, а до них — греки. Жаль, очень мало осталось оригинальных трудов по этому делу, только упрощенные переводы, но так как парень не искал легких путей, ему приходилось тратиться на словари и самому переводить нужное. Занимаясь этим с ранней юности, он очень преуспел в своем (язык не поворачивается назвать такое сложное дело простым хобби) деянии, и сейчас, придя на крышу этого старого дома, он полностью погрузился в наблюдения, где-то полчаса смотря в телескоп, пока наконец-то не заговорил. — Выдели на четвертой оси координату, — задумчиво сказал он. — На каком обозначении? — Там, где звезда обозначена как β. — Бета Лиры? — спросил Чоа. Зная некоторые подробности его очень удивило, что сейчас рассматриваются именно эти звезды. — Ты не боишься, что грани сойдутся? В конце концов Лебедь недалеко от Лиры. Или лучше сказать Орфей? По одному из древнегреческих мифов, после смерти Орфей был помещён на небо в образе Лебедя, что был как раз недалеко от Лиры. К любым изменениям в этих созвездиях Рокко относился очень аккуратно, дотошно их отслеживая, и Чоа прекрасно знал об этом. — Если они сойдутся, мне придется переписать звездное небо. — Почему? — Потому что они не должны сойтись, — тихо, но с нажимом сказал Рокко. — Не отвлекайся. Уточни на полях, что четвертая и пятая отклонились от прежнего местоположения примерно на… — Эй! Ты же не заставишь меня снова вычислять отклонения по тригонометрическим формулам?! — В тот раз мне нужно было убедиться в другом своем расчёте. По твоим кстати, антиподам, чего я делать не хотел. Как оказалось, с твоей судьбой несовместимы все знаки зодиака, кроме моего и Вэй Усяня, что смешнее всего. — Лучше бы только твоего, — фыркнул Чоа. — Даже странно, что я Близнец. — Близнецы соответствуют сектору эклиптики с 61° по 90°. Не впаривай мне старую дичь о том, что тебя запихнули слишком далеко от больших и ярких звезд. — Но у Дев сектор эклиптики с 151° по 180°! Это нечестно, ты меня даже в этом поимел! — Перестань отвлекать меня и записывай! — Пишу я, пишу! Так, мирно общаясь они обменивались информацией и мнениями в отношении неё, Чоа записывал всё очень скрупулёзно, не забывая рисовать карту по полученным данным, и судя по тому, как хмурился его лоб, ему, похоже, не очень нравилось то, что получалось, и не из-за каких-то ошибок, ведь их-то не было. Настораживала именно правильность всей картины. — Слушай, — намереваясь немного отвлечься, Чоа спросил: — Может посетим Аид сегодня ночью, м? — Тебе что, мало жизни своей? — не поворачиваясь на него, заметил Рокко. — Что тебя все время к адским углям тянет… Ты же не черт, чтобы на них танцевать, и не застройщик, чтобы использовать их как градообразующие предприятия. — Да нет, я про клуб, которым заправляет Дит, — уточнил парень. — Он давненько не видел тебя, часто спрашивает. — Еще скажи, что скучает, — хмыкнул Рокко. — Неужели думает, что я растрогаюсь? — Ну знаешь, для него о ком-то лично спрашивать уже выше его достоинства. Если это, конечно, не ты. Так что, сходим? Рокко не ответил, взамен этого дав новые координаты. Чоа с улыбкой продолжил шумно водить карандашом по бумаге, как неожиданно улыбка его медленно погасла, а брови нахмурились. — Почему Евдемон вдруг оказался так близко к жалу Скорпиона, Лямбде? — с явным непониманием происходящего недовольно пробормотал парень. Евдемон было старым названием одиннадцатого дома в астрологии, и он отвечал в большинстве своем за фортуну, а Лямбда — одна из двух неподвижных звезд, расположенных в конце хвоста Скорпиона. Эти два светила символизируют неблагоприятные и разрушительные явления. — Словно прежняя фортуна, тщательно оберегаемая его собственной звездой, вдруг стала мертветь, пронзенная ядовитым жалом… Рокко, я не могу понять. Почему даже твои звезды оказалась в пасти… каких-то теней, что ли. Что это вообще за скопление теней, откуда они взялись? Астрология была невероятно сложной и запутанной наукой. Каждый из её исследующих по-своему видел цельность картины, порой изъясняясь не только терминами, но и более абстрактными словами. Когда люди сходятся, местоположение их звезд меняется и прежние линии расчётов тоже. То, что видел сейчас Рокко, и то, что по сказанным данным чертил Чоа, было картиной весьма непредсказуемой, поскольку индивидом, на которого составлялся этот расчёт, был… Вэй Усянь. — Я и сам… в некотором роде неприятно впечатлен увиденным, — распрямившись и наконец-то закончив с наблюдением, сказал Рокко. — Давай сюда чертеж. Я хоть и давал тебе лишь данные, но у себя в голове тоже их складывал. И мне не понравилось то, что я видел. Он говорил и о звездах, и о чертеже в своей голове. Взяв тетрадь, Рокко посветил на неё фонариком, внимательным взглядом изучая линии и грани, все получившиеся пересечения и широты. И всё больше хмурился. — Я уже видел эти тени, — бесцветным голосом сказал он. — Их первое появление случилось почти двадцать лет назад, насколько мне удалось это выяснить. Когда мы с Вэй Ином начали дружить, я поспрашивал его о нужных координатах его рождения и за полгода составил полный чертеж тех лет, что он уже отжил. Как ты понимаешь, тогда у меня не было телескопа и моей нынешней ловкости, так что буквально ночуя в полях я без устали смотрел на ночное небо, ища ответы. Тогда мне и открылись эти странные тени, но даже тогда я никак не мог понять из чего они выходят, где породившая их нечисть. Эти тени были предвестником той трагедии, что с ним случилась. И они отступили, когда это произошло, и возможно только поэтому он в итоге остался жив. — Так почему сейчас вдруг появились? — спросил Чоа. — Причем посмотри на форму этого пересечения. Это же гильотина, и причем падает она именно на созвездие Девы. Словно беда, что гонится за Вэй Ином, заденет и тебя. Одиннадцатый дом, фортуна его жизни, уже на конце жала Скорпиона. Рокко не отвечал. Он смотрел на результат, и в глазах его сложно было прочитать что-то определенное. Но ясно было одно: он очень, очень недоволен тем, что приходится наблюдать. — Подожди… — на лице Чоа вдруг застыл откровенный ужас. — Но ведь она пересекается с координатой Солнца. Неужели… От пришедшей ему в голову догадки Чоа вздрогнул, мелко задрожали его плечи. Солнце… Оно ведь тоже разным бывает. Одно светит, но не греет, другое же наоборот, согревает, ну а третье… выжигает дотла, а чтобы не дать от себя спасения, прежде превратит всё в пустыню, чтобы бежать было некуда и власть его была в своей смертоносной полноте. Иногда и жизнь выжигается по тому же примеру, чтобы усилить те страдания, которые снизойдут, когда больше не останется ничего, на что можно было бы опереться. Ни единой капли надежды… — Сейчас не о нем! — вдруг вскипел Рокко, и кому-то со стороны было бы не понятно, о солнце он или же о чем-то еще. — А об этих цифрах. Знаешь, чья это дата рождения? Нелегко было достать точное время, но спасибо нашим больницам, они очень дотошно фиксируют точное время рождения. Я свел эти две даты рождения, и вдруг получил эту тень. Не очень смешно, на самом-то деле. — Почему? — тихо спросил парень. Закрыв тетрадь, Рокко поднял взгляд, словно всматривался в звезды, и их мерцание, казалось, отражалось в его глазах. — Потому что эта тень — предвестник большой беды, а из-за попавшей, так скажем, на ядовитое жало фортуны, еще и знаменует отсутствие защиты для жизни. То есть тот, кто в ответе за эту тень, несет за собой гибель для того, вокруг кого она окольцуется. — Но ты же сказал, что не знаешь, откуда она точно выходит. — Да. Я не могу понять, от кого к кому она переходит. В данный момент она накрывает обоих обладателей тех дат, что я брал в расчёт. — Но кто второй человек? Рокко слегка пожевал зубами нижнюю губу. — Тот, в кого в данном отрезке времени влюблен Вэй Усянь, — закрыв глаза, сказал он. — И я сильно подозреваю, что почти двадцать лет назад линии этого человека пересеклись со звездными линиями Вэй Усяня. Тогда же, когда и появилась эта тень. А сейчас она снова возникла, а он, как на беду, влюблен по уши и полностью слеп, что добавляет мне тревожности. Но вот что интересно… Того человека, о котором идет речь, тоже нельзя назвать сахарным счастливчиком. Ты помнишь историю о нашумевшем самоубийстве женщины, которую скрывал сын убитого ею же мужчины, отца этого самого человека. Тибетский шпион, кажется… скрытый от глаз правосудия на добрую часть лет, вроде как. И скрытый человеком, который тоже был тайным агентом, вот только уже нашей Республики. Там еще разгорелся адовый скандал в отношении двух детей, которые на бумаге не были её сыновьями, но в реальности, кажется, все-таки были. А потом и их отец покончил с собой, спустя пару лет после случившегося. Видимо, бедолага не смог этого всего пережить, имею в виду смерть любимой, а иначе, исходя из деталей той истории, я её назвать не могу. Так вот, один из этих детей рожден по второй дате расчётов, что ты держишь в руках. — Что?! — вдруг воскликнул Чоа. — Так это же… — Чета Лань, — выдохнул Рокко. — И её младший отпрыск обладатель той даты рождения, что я использовал — Лань Ванцзи. И мне жутко интересно, почему тандем этих двух личностей неизбежно должен привести к слому одной из них, причем жестокому безжалостному слому. И всё же… тень эта больше накрывает Вэй Ина, и хотя я четко не вижу, что отходит она именно от Лань Ванцзи, поскольку тоже накрывает его, но сильнее всего скапливается именно на Вэй Усяне, а это может означать только одно. Он выдержал паузу, но не ради драматичности момента. Он просто не желал этого произносить. — Что Лань Ванцзи станет причиной тому, что Вэй Усянь может оказаться на краю своей психологической или даже физической гибели. Снова.

***

Есть ли в этом мире место для любви? Лань Ванцзи не знал ответ. Говоря о месте, имеется в виду хотя бы крошечный уголок, в который можно вместиться даже сжавшись или сгорбившись, подобрав к груди колени. Просто место, хоть на краю земли, ибо, как очевидно получается, что при всей масштабности нашего мира, это пространство кажется куда более пустым, чем этот уютный, скрытый от света и глаз уголок, порой сохраненный для тебя в чьем-то сердце. И мира не нужно, просто втиснуться в самое загадочное пространство для любви — сердце. Оно едва в ладонях помещается, но тебя самого может укрыть с головой. Как же так получается? Не означает ли это, что именно широкое свободное пространство делает тебя невыносимо одиноким, потому что ни одна частичка этого пространства не отзовется на твой зов так, как это может сделать чье-то сердце… Лань Ванцзи не любил широкий простор. Еще совсем маленький, он ступал своими коротенькими ножками по полу, страшась не только высоких шкафов, штор, тумбочек, а даже их теней. Всё ему казалось, что это пропасть, и он боялся в неё ступать. Боялся, что упадет в никуда, пустоту, совсем не ведая, сколько этой самой пустоты у него внутри. Такой маленький, а уже источает столько уныния и тревожности, и серьезности, которую постепенно переставали считать милой. Чем дальше он рос, тем больше вызывал тревоги. Они всерьез начали задумываться, что Лань Ванцзи болен. Все дети по-своему проявляют упрямство и довольно холодные черты характера, но в случае Лань Ванцзи это совсем не внушало уверенности в том, что у него просто такой характер. Просто никто не привык, что дети могут быть такими… Но мальчик не был болен. Он просто был потерян, так как впитывал в себя окружающий его мир совсем не через радость. Он почему-то всегда боялся теней, и по детству у него были серьезные проблемы с широкими пространствами. Единственное место, где он чувствовал себя хорошо, это на руках у его матери. В тот день в доме было необычайно пусто. Отца семейства не было, Цижэня тоже, Сичэнь был в школе. Лань Ванцзи, которого непривычно уложили в неугодное его внутренним часам дневное время долго ворочался, силясь заснуть. Он пытался лежать неподвижно, пытался менять позы, но чем больше старался, тем больше раздражался. Чувство одиночества, подпитанное тишиной, постепенно начало усиливать его внутреннюю напряжённость, и встав с дивана в гостиной, что уже было необычным местом для сна, он подошел к лестнице и стал взбираться на второй этаж, где была комната родителей. Так странно, но всё утро и часть дня мама была необычайно сговорчива. Она не отпускала его из рук, постоянно что-то напевала и выглядела очень умиротворенной. Еще более странно, что при этом всем Лань Чжань никак не мог расслабиться. Ему постоянно было тревожно, он никак не желал её отпускать, когда его укладывали спать. — Просто подожди, пока остальные придут, — сказала она. — И спи. Не тревожься ни о чем и спи. Во сне… нас порой навещают те, кто держит в ладонях наше сердце. Или держит в вытянутых руках свое. Просто спи, А-Чжань и не бойся теней. Солнышко придет и разгонит их все-все-все. — Мама… — прошептал Лань Чжань, никак не размыкая пальчики, которыми держал рукав её халата. — Мама, мне страшно. — Ш-ш-ш, — её губы нежно коснулись его лба. Выражение её лица было таким нежным, что очень часто потом Ванцзи думал, может ли такое быть, чтобы в мире был хотя бы один человек с таким же нежным выражением лица, и смотрящим так любяще, так бережно поглаживающий его по волосам… — Ты мое солнышко, — робко сказал он, смотря в её действительно сияющие глаза. Как гладь чистого озера, сверкающая в безоблачный полдень. — Твоя мама — луна, — прошептала она. — А отец твой — ночь. С нами ты никогда не познаешь мир, полный ярких цветов и теплого дуновения ветерка. Но за то, что несмотря ни на что, ты и твой брат мои сыновья, я так благодарна. В тебе и Сичэне живут частички меня и вашего отца. Сделайте нас счастливыми, А-Чжань. Я верю, солнце разгонит ту ночь, что шлейфом тянется от вас из-за нас. И когда-нибудь ты поймешь… может быть поймешь, что порой тень нужно отрезать, чтобы она тебя не поглотила. А-Чжань, маме снился вещий сон. Я видела тебя, лежащим на широком цветочном лугу, и вокруг было так солнечно… хотя на небе солнца не было. Оно было рядом с тобой, сияя вот здесь. Она прижала ладонь к его груди и улыбнулась. — Спи, мой крольчонок, — ласково сказала она. — Совсем скоро, как и твои щечки, заалеет на горизонте рассвет, поэтому, когда увидишь его не бойся. Даже если начнешь убегать, он все равно тебя согреет. Я верю, я видела вещий сон. Сильнее всех ты будешь любим не нашей темнотой. Солнцем… солнышком. Береги его, сынок. И люби. Это было последнее, что она сказала. Лань Чжань слушал и думал, что она рассказывает ему сказку. И ему она очень понравилась. Он даже улыбнулся и потребовал продолжения. Но мама сказала, что продолжение должен написать он сам. Лань Чжань спросил, как он это может сделать, но мама уже не ответила. Она поднялась к себе в комнату, а после Лань Ванцзи еще долго пытался уснуть… В особняке все внутренние двери имели довольно интересные ручки. Они не были такими, когда её нужно опускать. Они были круглыми, с овальным язычком, что держал дверь закрытой, а потому, чтобы открыть дверь, достаточно было на неё просто навалиться, и она, щёлкнув этим язычком, отойдет в сторону. Лань Ванцзи не без труда открыл тяжелую дверь в спальню родителей, и успел удивиться тому, почему там так темно. Дверь, отходя, немножко скрипела, а потому замерев на пороге, Лань Ванцзи, в спину которому бил свет из коридора и словно занавес медленно поднимался вверх в неосвещенной комнате поднял глаза в темноту, из которой, не двигаясь, висела пара слегка посиневших ног… Лань Сичэнь не думал, что вернется так поздно. Его со школы забрал дядя, всю дорогу ворча что-то об отце. Они часто ссорились, и младший брат со своим суровым норовом нередко нарывался на более громкие ответы, совсем не стесняясь даже при детях. Но при этом всем дядя очень любил своих племянников, часто упрекая обоих родителей за то, что не уделяют отпрыскам больше любви и времени. Эти его возражения часто оставались без ответа. — Мам, пап, мы дома, — первый войдя, он сразу же скинул обувь, крикнув закрывающему машину Цижэню: — Дядя, я пойду помоюсь, так что внизу меня не ищи. Скинул портфель, снял пиджак, положив его на подлокотник кресла, стал подниматься наверх. Уже подходя к спальне родителей он увидел, что дверь почему-то открыта, а внутри, он это еще издали заметил, хоть глаз выколи, так темно. Он удивился этому и слегка ускорил шаг в намерении подойти и закрыть эту дверь. — Ванцзи? — увидев неподвижную спину младшего брата, Сичэнь вскинул брови. — Ты чего в темноте сто… Окончание фразы застряло в горле. Лань Сичэнь поднял глаза и лицо его мгновенно побледнело. Голова словно онемела от заледеневшей крови, а дыхание перехватило так, что легкие болезненно сжались, но вдох сделать не могли. Лань Ванцзи стоял и не двигался, и сколько времени он уже так смотрел было неизвестно. Сичэнь задрожал всем телом и ощутив внезапную давящую боль в легких резко выдохнул, и, наконец-то придя в себя, схватил Лань Чжаня руками и резко отвернул, повернувшись к комнате спиной. Он так и продолжал стоять в этой позе, совсем не моргая и совершенно не представляя, что должен делать… — Брат, — ровный спокойный голос Лань Ванцзи слегка привел его в чувство. — Почему… она висит? Этот вопрос, заданный таким спокойным голосом, был сродни выстрела в голову, мгновенно и навечно дезориентирующим тебя от жизни. На самом деле Лань Чжань просто не понимал, что увидели его глаза и что всё это значит, а потому спросил совершенно спокойно, ожидая ответа. Но в этот раз ему не ответили. Он слегка заелозил в руках брата, но тот не отпускал. — Брат, ты дрожишь, — тихо сказал он. — Отпусти. Я не знаю, зачем мама там повисла, но её нужно снять. К глазам Сичэня подступили слезы. — Мама… — дрожащим голосом наконец-то выдал он, — просто в прятки… захотела поиграть. Она… прячется. К сердцу Лань Ванцзи подступило столь любимое им тепло. Мама не так часто играла с ними в игры, а потому услышав, что сейчас они играют, Лань Ванцзи неожиданно приободрился. Но тут же слегка нахмурился. — А почему она молчит, если я её нашел? Этого Сичэнь уже не смог выдержать. Резко сорвавшись с места и держа на руках Ванцзи, он, чье тело била крупная дрожь, выбежал в коридор. — Дядя! — задыхаясь в рыданиях кричал он. — Дядя! Папа!.. Дальнейшее Лань Ванцзи помнил как нечто совершенно ему непонятное. Никто ничего не объяснял, больше не оставляя его одного. И глаз не спускали, всегда с ним рядом кто-то был. Странно, но маму он больше не видел, отец тоже куда-то подевался. Лишь мельком ему удалось несколько раз увидеть его профиль. Мужчина часто был словно в какой-то прострации и почти не мигал. Тогда Ванцзи подумал, что, наверное, из-за этого его глаза всегда мокрые, как и лицо, по которому не просыхая стекали слезы. А потом ему сказали, что мама больше не придет. Он спрашивал почему и когда она вернется. Ему сказали, что никогда. И спокойный прежде холодный и молчаливый Ванцзи вдруг неожиданно для всех впал в такую страшную истерику, что даже Сичэнь подумал, что Лань Чжань повредился умом. А тот, искренне поверив в то, что обидел маму тем, что нашел её раньше времени и что из-за этого она больше не хочет видеть его, кричал и плакал. Долго он мучился своим горем и как-то сам собой успокоился, опять же слишком неожиданно для всех. И перестал говорить, больше не улыбался. Где-то внутри своего еще маленького разума он, кажется, что-то понимал, но всё еще не осознавал. Всю его боль и апатию можно было выразить лишь в нескольких словах. Мама больше не придет… Ворочаясь и хмурясь, Лань Чжань дрожал, и темнота, его окружавшая, вынуждала потеть и невольно отползать назад, словно он пытался от неё укрыться. — …дышка? Лань Чжань свернулся калачиком, и его чуть влажноватые веки начали трепетать сильнее. — Ледышка, ау! Я сейчас к Цзян Чэну уйду, слышишь?! Просыпайся, не пугай меня! Я уйду, уйду! Не веришь? Всё, я встаю и ухожу, смотри, я уже разворачиваюсь, я уже ухожу! Выдохнув, Лань Ванцзи наконец-то открыл глаза и чуть не ослеп от яркого света. Свет… его было так много, но где же солнце, что излучало его? Лань Ванцзи не видел солнечного диска, потому что то, что сидело у него на ногах, отбрасывало лучи солнечного света, словно этот самый диск был за его головой. Но, кажется, этот кто-то так ярко сиял, что Ванцзи чуть не ослеп. И он был теплым, совсем как солнце. — Солнышко… — еще не совсем отойдя, пробормотал Ванцзи. — Милое солнышко… — Ого, как нежно ты это мне сказал, так приятно, — после недолгой паузы улыбнулся ему рот, в котором не хватало нескольких молочных зубов. — Бужу его, бужу, спит как убитый. Вот я сказал, что уйду, если ты не проснешься, и ты проснулся, ага! Лань Ванцзи проморгался и наконец-то увидел кто вырвал его из цепких лап сплотившихся в непроглядную темноту теней. «Так это был сон… — тут же подумал он. — Я… спал, мне приснился сон…» — Мы же днем спали, — звонкий голос мальчика всё глубже прокладывал себе путь в его душу, и чем сильнее Лань Чжань концентрировался на нем, тем быстрее это вытесняло все его тревоги. — А ты взял и заснул. Смотри, какая погода чудесная, и так ярко. Трава даже зеленее кажется, а как пахнет! Я слышал, что в саду посадили ирисы, пойдем потом понюхаем? П-с, по секрету тебе скажу, что если ты будешь хорошо себя вести, ну прям очень хорошо и послушно позволишь мне тебя тискать, я украду для тебя парочку этих цветов и сделаю тебе из них букет! Не веришь? А я украду! Для тебя, всё для тебя. Ну так что, будешь слушаться А-Сяня? Лань Ванцзи лежал, не в силах пошевелиться. Смотрел, не в силах отвести взгляд. Он не знал, что его глаза в этот момент казались такими прозрачными, что тот, кто сидел на нем, поймал в них свое отражение и оцепенел от накрывших его чувств. Что, собственно, кроме восторга может испытывать ребенок? А у этого восторг проявлялся очень бурно, порой даже слишком. В конце концов нет более откровенных и честных существ, чем дети, что в отличии от взрослых еще не опутали себя цепями лжи и противоречий. Они очень честно дают понять, что чувствуют, потому что даже не представляют, что такое лгать. Не знают об этой заразе, не нуждаются в ней. Но она приходит к ним всем, и наступает время, когда ребенок уже забывает, что такое откровенность и честность, хотя бы перед самим собой… Мальчик широко улыбнулся и вдруг склонился к лицу Лань Ванцзи. — Мняв, — взяв губами его щеку и начав жевать её губами, он слегка исказил слово «ням», которое хотел произнести. — О-мо-мо… Лань Ванцзи одеревенел, чувствуя, как всё тело натянулось словно струна. Не от отвращения. От неожиданного и влажного тепла, что ощутила его кожа. — Ням! — уже оторвавшись от него и снова возвысившись, широко улыбнулся А-Сянь. — Не нямкай! — наконец-то очнулся от шока Лань Ванцзи и услышав радостное «Неть» осторожно, так как бдительно следил за этим, убрал мальчика от себя. — И какой еще А-Сянь? — Вот этот, — указав пальцем на себя, улыбнулся мальчик. — Я больше не хочу отзываться на Грандмастера, моя жизнь нуждается в переменах. Твоя, кстати, тоже. А ну, расскажи А-Сяню, как тебя величает твой старший братишка? Наверняка зовет очень ласково, я тоже так хочу. На щеке Лань Ванцзи еще был виден красноватый след от снявшего с него пробу А-Сяня, что повалившись на бок начал играться с волосами Лань Чжаня. Тот его сперва одернул, очень аккуратно, само собой, но предугадывая уже ставшую привычной настырность этого ребенка вдруг прижал его к себе, обняв так, чтобы заблокировать движение рук. Он вдохнул запах его волос, что пахли травой и как будто молоком, только очень сладким. В попытке сделать этот запах ярче он взлохматил его волосы, чувствуя, какие они мягкие. — М-м… — ответно прижавшись к нему, А-Сянь сперва мягко вздохнул, потом начал хохотать. — Гэгэ, еще, погладь меня еще. У тебя такие приятные прохладные пальцы. Лань Ванцзи гладил его, мысленно удивляясь, как так получилось, что он мало того, что заснул на поляне, так они здесь еще и одни, кажется. — Ну же, улыбнись мне, — сев поверх него, вдруг начал просить мальчик. — Ты еще ни разу не улыбался, даже когда я тебе свой кисель отдал. Хотя нет, кисель — это не повод для улыбки. Так-с… я отдал тебе свои блинчики, котлеты, компот, носки, карандаши. Ну улыбнись, улыбнись мне! Мама говорила, что ты такой грустный ходишь, потому что ты позабыл то солнышко, что в твоем сердце. Если там тучи, я их разгоню! Вот только… — он призадумался. — Вот только как мне к твоему сердцу добраться?.. Пока сидел на нем и говорил, Лань Ванцзи уже раз двадцать успел потеряться в быстром звучании его слов и просто смотрел. Он никак не мог понять, о какой такой пропаже солнышка в сердце говорит этот ребенок. Вот же оно, прямо перед глазами. Его бы к сердцу, да поближе, и покрепче к себе прижать. С таким солнышком никогда не будет холодно, никогда не будет одиноко. Оно будет сиять, а в чьем-то сердце начнут распускаться цветы и грёзы. Грёзы о том, чтобы это продолжалось вечно. — Солнышко… — вдруг тихо сказал Ванцзи, и мальчик замер. Он увидел что-то такое, что заставило его замолчать, одеревенеть и даже не моргать. Прекрасная, нежная как цветы по весне улыбка едва-едва растянула губы Ванцзи, вот только глаза его улыбались несоизмеримо больше. Они как самоцветы, отражали свет, что их окружал, а потому глаза сияли. Мальчик никогда еще такого видел, и не забыть ему эту улыбку, даже если она куда-то пропадет. Кто-то улыбнется ему так еще раз, и где бы он ни был, он обязательно вспомнит мягкую зелень травы, чистое голубое небо и теплый ветерок, будоражащий душу своими волнениями. Вот только ветер этот, кажется, отслаивался откуда-то изнутри, бередя душу трепетным, чистым и невинным волнением души… — Я нарву тебе букет самых красивых цветов, вот увидишь! — спешно, даже как-то взволнованно вдруг сказал А-Сянь. — Или давай вместе нарвем! Мои родители скоро должны приехать за мной, мы отправимся на машине за город. Хочешь с нами? — Зло в берете… — только и ответил Лань Ванцзи. — Он не поедет, — отмахнулся А-Сянь. — Великого и ужасного поразила ветрянка, вот теперь дома отсиживается, зализывает раны. Я серьёзно! Его чем-то мажут, что он постоянно чешется, а на руки надели варежки, что не почесаться. Так он стал чесать себя языком, ха-ха-ха-ха! До чего отчаяние порой людей доводит, правда? Лань Ванцзи призадумался. Скорее всего его не отпустят, но если он хорошо попросит… — О, приехали, — мальчик повернулся, увидев, как открылась калитка. — Гэгэ, пойдем. Я буду за тебя просить, пойдем. Лань Ванцзи робко привстал, чувствуя, что сам не сделает ни одного шага. Стеснялся и робел, а еще нервничал. Тогда А-Сянь, в привычной ему наглой манере, взял его за руку и повел за собой. Лань Ванцзи заметил, что стоило этой руке взять его собственную, как ноги не шли — летели, если можно так выразиться о состоянии той легкости, что он испытал от этой маленькой руки, столь крепко обхватившей его собственную. Лань Чжань шел с опущенной головой, потом они остановились. Он, кажется, слышал, как его представили и спросили, можно ли его пригласить. Потом он услышал, что взрослые не возражают, что сильно его приободрило и подтолкнуло поднять голову. Но когда Лань Чжань сделал это, лицо его побледнело, а глаза стали больше. Мальчик… стоял между двумя абсолютно черными фигурами человеческой формы и смеялся, говоря с ними о чем-то. Вокруг было слишком ярко, словно белое пространство, а эти черные тени отбрасывали от себя еще тени, что тянулись как дорога. Вот только дорога в никуда. — А… Сянь… — дрожащим голосом пробормотал Лань Ванцзи и на него повернулось сразу три лица. — Не… — Это мой друг! — подбежав к Лань Чжаню, звонко сказал мальчик. — А это мои мама и папа. Ну что, гэгэ, поедем? Лань Чжань открыл рот, словно выброшенная на берег рыба, и вдруг почувствовал чьи-то руки на своей талии, что легко и неспешно оторвали его от земли. — Сожалею, — ледяной голос Лань Цижэня прогремел над его головой. — Но он не поедет. Я запрещаю. — Вот как?.. — с сожалением сказала тень у которой был женский голос. — Ну, тогда в другой раз. «Какой еще другой раз? — дрожа на руках Лань Цижэня, почти стучал зубами Лань Ванцзи. — Не будет никакого другого раза, ведь ты…» Не вернешься. — Пусти! — вырываясь из рук Лань Цижэня, лицо Ванцзи скривилось, став донельзя зверским. — А-Сянь! Но тот словно и не слышал его. Взяв за руки обе тени, он, идя посередине, постепенно уходил все дальше, а тени, ведущие его, разрастались в своей тьме всё больше. — Не иди за ними, не иди! — отчаянно кричал Лань Ванцзи. — Пожалуйста, не иди, вернись! Не уходи, не уходи! Но он уходил. Сильнее чем крики опустошали его разум, Лань Ванцзи чувствовал, как постепенно его опустошает какое-то затмение, ведь чем дальше уходил мальчик, тем тускнее и пасмурней становилось вокруг. Обещанный букет красивых цветов никогда не будет для него сорван, и ирисы, посаженные в саду, так и останутся нетронутыми. Он уже никогда сюда не придет, не исполнит обещание, не украдет для него цветы, не спрячет их под своей одеждой, чтобы с широкой, ослепительной и довольной улыбкой тайно их вручить… — А-Сянь! Звук прибора, показывающего находящиеся в постоянном движении линии от сердцебиения все сильнее смешивался с каким-то другим звуком, похожим на не утихающую вибрацию. Лань Чжань не услышал шорох одеяла, не почувствовал движения Вэй Усяня, что хмурясь и недовольно пыхтя нашаривал на тумбочке свой мобильник. — Ты в своем уме? — тихо шикнул он. — Цзян Чэн, два часа ночи. Иди и убейся головой об стену, если настолько нечем заняться. — Придурок, где моя машина?! — как обычно взревел Цзян Чэн. — Мне тут сообщение пришло, что я должен оплатить продолжение парковки, а если нет, пригрозили, что увезут мою тачку утром на эвакуаторе! Ты хоть представляешь, сколько из-за этого будет проблем, если она попадет на штраф-стоянку! «Блин… — мысленно цыкнув, подумал Вэй Усянь. — Точно, я же сбегал на его машине, потом на парковке её оставил, но оплатил только один день. Вот я идиот…» — И что мне теперь делать? — сонно выдохнул он. — Подожди до утра, я её заберу. — Сейчас забирай! — Ты в своем уме?! — В отличии от тебя в своем. — Но ночь ведь, Ваньинь, сжалься. — Тем лучше. В пробку не попадешь. — Но… — Выбирай: или отсутствие пробок на дороге, или её присутствие в твоей заднице ровно в тот момент, когда я доберусь до твоей наглой морды. — Вот в пасть бы тогда и запихнул! — ощетинился Вэй Усянь. — Себе причем. Ладно, я понял, сейчас выезжаю. Да, закажу такси. А что предлагаешь, на скейт прыгнуть? — Тебе-то? — хмыкнул Цзян Чэн. — Ты уже на другие аттракционы прыгаешь. — Завидуй молча и в тряпочку, в которой выгуливаешь своих головастиков. — Что?! Но Вэй Усянь уже сбросил вызов и, тяжело выдохнув, прижал пальцы к глазам, слегка потирая веки. Они были такими тяжелыми, как заставить себя открыть глаза и убедить себя бодрствовать? — Ох, — бросив взгляд на Лань Ванцзи, на лбу которого выступил пот, который из-за темноты Вэй Усянь не заметил, он, обращаясь к самому себе, скорбным голосом прошелестел: — Ну что, поехали?.. Он чуть не вскрикнул от испуга, когда ощутил, как вдруг в его талию вцепились руки и сжали так крепко, что не ожидающий такого Вэй Усянь даже забыл, как дышать. — Не иди… — несмотря на то, что всё еще блуждал где-то в своих кошмарах, Лань Ванцзи, очевидно, отреагировал на слово «поехали», и по всей видимости путая реальность со сном высвободил свои движения не во сне, а в реальности. — Не надо… — Лань Чжань, ты проснулся? — тихонько прошептал Вэй Усянь, и положив руку на его волосы вдруг нахмурился. — Да ты же… весь горишь, даже волосы влажные. Лань Чжань, с тобой всё… — Не иди… — тревожно продолжал бормотать Ванцзи. — Тени… не иди за ними, не иди… Он как будто бредил, и очевидно было, что он не в себе. Он спит, но по всей видимости видел какой-то кошмар, но этот кошмар был продуктом его памяти, которая за столько лет хоть и размыла некоторые образы, но сам факт событий и их детали оставила очень четкими. Тот день, который ему снился, действительно был, когда мальчик, ставший его солнцем, действительно пригласил его с собой на прогулку. Лань Чжань видел его родителей, даже ощутил тепло их рук, когда они протянули ему свои ладони, в надежде пожать его ладошку, здороваясь с ним, как со взрослым, но при этом будучи очень нежными. И взгляды их были нежными, и голос, и лица. Они были так красивы, и хоть сейчас Лань Ванцзи не помнил, как выглядели их лица, но сохранил в памяти то, что эти люди были очень красивыми. В тот день, как потом окажется ужасно черный день, его действительно пригласили поехать вместе с ними. И он согласился, но вот его дядя запретил. Лань Чжань просил, но тот был непреклонен, родители мальчика, само собой, не смели настаивать. Цижэнь отмахнулся тем, что не может отправить своего племянника без сопровождения старшего, а ведь Сичэнь тогда и правда был под завязку занят школой и не мог присоединиться. «Солнышко» тогда очень расстроилось, как и Лань Чжань, который в тот момент даже не подозревал о том, что, возможно, это спасло ему жизнь. Он все еще помнил, как страшно был расстроен, что не поехал с ним, как тяжко ему было в тот день заснуть. А потом… потом тот мальчик больше не вернулся в садик, и видя во сне, как его уводят тени, Лань Ванцзи, которому хоть и снилось, что он маленький, точно знал, что если мальчик пойдет за ними, он больше никогда его не увидит. Дело в том, что он увидел родителей А-Сяня как теней не потому что они были злые или конкретно роковые. Он увидел их такими, потому что у него в памяти отложилось, что родители-то мертвы, а А-Сянь ведь остался жив. А если он жив, но уходит вместе с мертвыми, значит Лань Чжань неизбежно теряет его. Вот и кричал не уходить, потому что уже знал, чем закончится тот кошмарный день. Он сразу ощутил давление всех прожитых вдали от него лет, и это бремя рвалось через его голос, умоляя «солнце» не идти за этим страшным отсветом беспросветной темноты… Однако стоит заметить, что несмотря на то, как видел их Лань Чжань, это были вовсе не те тени, что увидел Рокко. Рокко увидел причину, что допустила тот кошмар, а Лань Чжань видел уже итог того, что произошло, ведь тот, кто допустил тот роковой просчет в вождении, были совсем не родители Вэй Усяня. А в голове Лань Ванцзи они стали черными ликами только потому, что подсознательно он знал, что эти люди мертвы. К тому же, он совсем не помнил их лиц. — Тише, не бойся, — гладя его по волосам, улыбнулся Вэй Усянь. — Я никуда не пойду… — Не иди… — голос Лань Ванцзи дрожал, сердце колотилось. Даже горло сжало, словно изнутри в него вцепились грубые железные цепи. — Не пойду, — хоть поначалу и не думал говорить «я», полагая, что лучше будет сказать «он не пойдет», ну тот, кто снился Лань Ванцзи, потому что понимал, что Лань Чжань точно не к нему обращается. Лань Чжань спал и наверняка то, что видел в своем сне, было не Вэй Усянем. Так он думал, рискнув не только гладить его по голове, но еще и прижать его лицо к своей груди. — Спи, Лань Чжань, всё хорошо, — шептал Вэй Ин. — Не бойся, я рядом. Кого бы ты ни звал, но я здесь, и я… буду рядом. Спи, гэгэ, спи. Всё хорошо, я рядом. Он шептал и ласкал его, чувствуя жар его тела, и постепенно Лань Чжань успокаивался, дыхание его снова стало тихим, он перестал дрожать. Вэй Ин и не заметил, как его самого снова сморило, и несколько раз моргнув он сомкнул веки, совсем скоро провалившись в свой прерванный сон. И его совсем не потревожил вес чужого тела на своей груди, пусть это и была только голова, но прижата она была к левой стороне его груди, и лишь слушая этот звук, Лань Ванцзи успокоился и перестал трястись. Даже сон его стал светлее, тревоги развеялись и успокоились. Плотнее прижавшись он слушал самый прекрасный звук на свете, чувствуя, как его согревает невероятно нежное тепло, о котором он так долго грезил, и которое снова окутало его. И самый прекрасный в мире звук, с которым не сравнится ни один гуцинь. Ту-дум, ту-дум, ту-дум…

***

Сичэнь любил начинать утро не с душа, не с чашки кофе, хотя и не без этого, конечно. Просто первым, что он любил делать, вставая с постели, было распахивать окно двумя руками и глубоко вдыхать в себя свежий воздух, одновременно наслаждаясь теплом солнца и нежностью ветерка, что так приятно скользил по его коже. И очень много лет он мечтал сделать это абсолютно голым. Хотя бы разочек, но открыть окно будучи идеально голым, чтобы подставить все свое тело под солнечный свет и ласковый ветерок. И даже несмотря на то, что у него уже был свой дом, находящийся в отдалении от людных мест, он все равно не мог себе этого позволить. У него, как-никак, была своя львиная доля известности, и он прекрасно знал, какими ушлыми порой бывают некоторые бессовестные личности, что в свое время умудрились запечатлеть даже голую Жаклин Кеннеди, когда та в собственном доме купалась обнаженной в бассейне. Так что Сичэнь уже много лет держал свое маленькое желание на коротком поводке, но вот открывать окно поутру все-таки себе позволял. Он вжимался ладонями в подоконник, вытягивал туловище и с удовольствием дышал. Вот так просто стоял и дышал, и это приносило ему колоссальное удовольствие, вдыхать еще прохладный поутру воздух, слушая как затягивают свое чириканье местные птицы. После он, как и подобает канону всех желанных мужчин, принимает душ, и, надев костюм, готовясь к плодотворному рабочему дню, садится в своем кабинете, попивая кофе и читая либо газету, либо новости в своем телефоне. Так было и сегодня, и казалось ничего не может омрачить столь спокойное тихое утро. Лань Сичэнь пил свой любимый бодрящий напиток, готовясь закусить его вкуснейшими ватрушками, которые безумно любил и даже порой сам их готовил, когда у любимой пекарни был не рабочий день, связанный с какими-то проверками или еще чем. Так вот, сидя в своем кресле и пролистывая в телефоне новости он изящно поднял чашку, как и подобает благородной крови оттопырив свой аккуратный мизинчик и, сделав глоток, но еще не проглотив жидкость, неожиданно наткнулся глазами на следующий пост:

Узнаете этого красавчика? Кто бы мог подумать, что этого человека, фото с которым днем с огнем не сыщешь, могло занести в нашу клинику. И спокойно, сестры, с ним всё хорошо, а вот его спутник… кхм, да, спутник, кажется вот-вот от нервного напряжения сознания лишится.

Это был пост в твиттер, под которым разместили фото, где был прекрасно виден профиль Лань Ванцзи, что держал кого-то за руку, но этот кто-то был частично скрыт его телом, что были видны только ноги, часть туловища и… спадающий на его грудь хвост длинных волос. Сичэнь резко сплюнул так и не проглоченный им кофе, и понимая, что это получилось непроизвольно подивился тому, что впервые в жизни не сумел удержать в своем рту то, что предполагалось быть проглоченным. — Дядя! — сразу поняв, кем же может быть этот обладатель столь же завидных, как и у Лань Ванцзи волос, Сичэнь громко позвал Цижэня. — Дядя, не открывайте ленту новостей! Это был еще один импульсивный поступок, но как человек, что вплоть до позднего вечера героически выслушивал все нравоучения своего почтенного дядюшки, Сичэнь мог надеяться на понимание такой его импульсивности и был бы прав, потому что ни один человек не сохранит полную ясность ума после того, как там наведет свои порядки Лань Цижэнь. Сичэнь сорвался с места, огибая часть заплёванного пола, но не успел он сделать и трех шагов из своего кабинета как уже услышал глубокий, даже сказать отчаянно-ошарашенный вой своего дяди. Тот взвыл горловым звуком, и так вытянул его, словно вот-вот должен был концы отдать. «Боже, помоги мне, — схватившись за голову подумал Сичэнь, понимая, что его ждет еще одно блестящее утро и день. — Он все-таки увидел этот пост…» А он так распространился, что почти стал вирусным, и неудивительно, что даже в телефон Цижэня его вкинуло как «популярное», что он почти сразу на него и наткнулся. И это совсем не принесло ему радости, в отличии от доброй преобладающей половины остальных просмотревших… А вот утро в другом доме, квартире, если точнее, началось отнюдь не с воплей и даже не с полноценного пробуждения. Оно началось с того, что где-то ближе к рассвету, часов эдак в пять, Лань Ванцзи привычно открыл глаза, но не полностью, и из сна едва ли вышел. Он ощутил странное непривычное давление то ли в груди, то ли на ней. Слегка согнув пальцы, он ощутил что-то нежное и гладкое, почти шелковистое. Это были волосы. Но не его. Он согнул вторую руку, чувствуя, что держит в объятиях что-то, что лежит у него на груди, мирно посапывая на ней и спокойно дыша. Лань Ванцзи это нисколько не удивило. «Снова мне этот сон снится, — только и подумал он, прижимая свое «видение» к себе крепче. — Не хочу просыпаться. Так тепло, и хорошо. Посплю еще немного…» И он снова заснул, убаюканный звуками чужого дыхания, тяжестью на своей груди, дивным биением, что ощущал, и теплом. Было так тепло, он весь был им окутан. И пахло так приятно, что обнимать Вэй Ина казалось счастьем. Раз уж это сон, он может сжать руки крепче. И даже позволить себе прижаться подбородком или даже щекой к макушке этих черных волос. Они пахли, и дивный нежный запах, исходивший от них, чуть ли не растворял душу в теле, заставляя последнее не двигаться, а только следить, чтобы часом не скинуть с себя эту столь желанную сердцу и разуму ношу… Второй раз, когда он проснулся, он сделал это уже быстрее, но все равно открыв глаза блуждал где-то в своих грезах. Тело испытывало необычайную легкость, что значило, что «сон» закончился. Толком не протерев глаза, Лань Чжань уже который раз за долгое время испытал чувство печали, что накрывало его по утрам, ибо только по утрам, просыпаясь, он понимал, что просыпается совершенно один, и из всего тепла, что осталось, было лишь его собственное. И в этот раз было точно так же. Он проснулся один, его груди было очень легко. Но вдруг он вдохнул воздух поглубже и понял, что что-то не так. Сладко. Сладко пахнет. Это кондиционер для белья? Но в его доме совершенно другой, почти без запаха, а этот… пахнет совсем не так. Открыв глаза полностью он резко сел и тревожно огляделся. Это была не его комната. «Нет… — сердце Лань Ванцзи вздрогнуло, боль в груди заставила кончики пальцев похолодеть. — Я не мог… не мог такого сделать…» И он начал вспоминать. Вспоминать о том, что произошло вчера днем, что произошло вечером. Вэй Ин пригласил его к себе, но сам пошел мыться, что было неудивительно с его приключениями, а Ванцзи… Ванцзи остался в комнате, и героически держался в сознании до тех пор, пока не решил прилечь на постель человека, который не выходил у него из головы. А потом… — Боже… — спрятав лицо в ладонях, Лань Чжань впервые в жизни ощутил, как яростный стыд жжет ему лицо. — Как я мог… Что подумал Вэй Ин, когда нашел его спящего в своей постели? Почему не разбудил? Лань Чжань только сейчас ощутил, что на нем нет носков, что во сне он, скорее всего, вспотел. Он понял это по тому как чувствовал рубашку на своем теле, ведь запах его тела сильнее впитался в ткань. — Так это был не сон? — отняв ладони от лица, пробормотал он. — Я лежал, а он на мне… кажется. Неужели мы спали в одной постели? Это была небольшая квартира, куда тут еще улечься? Ладно Лань Чжань, у него целый дом, а у Вэй Ина что? Только квартира, маленькая и уютная, здесь, кажется, больше нет других комнат. Лань Чжань не помнил, так как вчера был слишком занят своими переживаниями в отношении этой кровати, чтобы обследовать квартиру. Но он приходил в ужас от того, что так спокойно заснул в чужом доме, наверняка поставив в неловкое положение его хозяина. Это было так стыдно, что он желал только одного — провалиться в этот пол и больше никогда не давать о себе знать. Приглушенный стук в дверь заставил Лань Ванцзи вздрогнуть. Это было неожиданно, он этого совсем не ожидал, а потому повернул свой слегка испуганный взгляд на дверь и замер, намертво сцепив челюсти. — Вы еще спите? — такой же приглушенный голос послышался тогда, когда дверь чуть-чуть приоткрылась, но внутрь никто не заглядывал и не заходил. — Господин Лань? Нельзя, нельзя молчать, так подумал Лань Ванцзи. Но он оробел от звука этого голоса. Он звучал так… как должен звучать только в очень узком кругу, там, где двое, что потихоньку становятся семьей, облачены в свое маленькое тихое счастье и в уединении друг с другом ведут себя так, как никогда не увидит и не услышит кто-то еще. Вэй Ин постоял, послушал еще немного и поняв, что, должно быть, Лань Ванцзи еще спит, уже было начал закрывать дверь, когда вдруг услышал звук его голоса. Глаза Вэй Усяня стали чуть больше, в груди всё замерло, когда он услышал ответ. Он был простым, тихим и очень… нежным. — Не сплю. Вэй Ин даже не почувствовал как его губы растянула мягкая волнующая улыбка, и до этого момента держа что-то под мышкой, он взял это в руку и просунул в щель двери. — Возьмите, — держа в руке рубашку Лань Ванцзи, что тот дал ему накануне, сказал Вэй Усянь. — Я постирал её и высушил. Даже погладил. Очень аккуратно, не волнуйтесь, я ничего не спалил. Ночью вам, кажется, нездоровилось и вы метались во сне. Думаю, свежая рубашка будет хорошим началом дня. Но если хотите, можете принять душ. Пока он говорил, Лань Ванцзи уже встал с постели и медленно подошел к двери. Его босые ступни чувствовали мягкий ворс ковра, а слегка взлохмаченные волосы смотрелись невероятно мило в паре с его потерянным, слегка взволнованным лицом. — Спасибо, — стараясь взять рубашку так, чтобы их пальцы случайно не соприкаснулись, сказал Лань Ванцзи. — Только… почему вы не заходите? — Ну… — после недолгой паузы протянул Вэй Ин. — Было бы слишком самонадеянно думать, что такой вежливый человек, как вы, специально уснул в моем доме. Я понимаю, вы устали и невольно отключились, так что сейчас наверняка сконфужены тем, что произошло. Но вы не волнуйтесь, всё хорошо. Здесь нечего стесняться, так что… Он оборвал свою речь, когда дверь медленно открылась и перед ним предстало лицо Лань Ванцзи, во взгляде которого можно было прочесть робкое волнение. Вэй Усянь потерял дар речи, когда посмотрел на такого открытого и беззащитного Лань Чжаня, что первой его мыслью было броситься ему на шею и затискать в объятиях, зацеловать до искр из глаз и даже не его успокоить этим, а самому успокоиться. Ночью, когда они оба лежали в кровати и спали, Вэй Ин никак не мог отделаться от ощущения, что чуть ли не впервые в жизни он на своем месте. Все эти долгие годы прыжков из одного места на другое, от одних людей к другим… всё было ради этого момента, да хотя бы ради этого чувства, что быть может уйдет вместе с новым днем, но оставит после себя память того, что всё же был в жизни момент, в котором ты чувствовал себя на своем месте. И его невероятно взволновала мысль, что его место рядом с этим человеком. Просто это казалось таким естественным, но таким необходимым, как полноценность тела, здравость мыслей, постоянное чувство насыщения, отсутствие страхов и тревог. Вот он, лежит рядом, словно ждущий, когда к нему, столь теплому и желанному прильнут и оплетут собой покрепче, соединят тепло, прижмутся к коже… Вэй Усянь даже не почувствовал, когда так покраснел. Щеки его запылали, во взгляде появился голодный блеск. Как тяжело ему было не падать в такие состояния, когда Лань Чжань на него смотрел. Да, просто смотрел, что под этим взглядом Вэй Ин подсознательно тянулся к своей одежде, чтобы снять её. Он испытывал болезненную необходимость чувствовать этого человека всем собой, чуть ли не приклеиться к нему. Порой его даже посещало желание обнять Лань Ванцзи и тихо поплакать у него на груди. Почему? Он и сам не знал. Но столь сокровенное, как слезы, он хотел доверить ему, очень сильно хотел. Это нормально для влюбленного человека, желать доверить субъекту своей любви все самое тайное, самое хрупкое, самое оберегаемое. Потому что жизнь сама по себе не предполагает такое хранилище, она скорее как коллекторы, что только забирают, оставляя после себя разрушения, которые не всегда удается уладить. — Простите меня, пожалуйста, — тихо сказал Лань Ванцзи, на что Вэй Усянь быстро моргнул, словно приходя в себя. — Мне нечем себя оправдывать, я причинил жуткое неудобство. — Что? — вообще не понимая, что он такое говорит, Вэй Усянь состроил удивленную гримасу. — Лань Чжань, ты о чем вообще? Лань Ванцзи не ответил. Его всё еще грызло чувство совести, что остро переплеталось с абсолютно новым для себя ощущением, что он испытал после сна в столь недоступном, как ему раньше казалось, для себя месте. Его очень, очень волновала возникшая ситуация, и он был так смущен, что совсем не мог справиться со своими чувствами. Вэй Ин же, что не понимал эти его оправдания от слова «совсем», неожиданно рассмеялся тихонько и зашел в комнату. — Давайте так, — сев на кровать, начал он, — мы двое — взрослые мужчины, но прежде всего люди. Это нормально, что вы устали после того, как весь день и часть ночи уделили лишь мне одному. И я безумно счастлив, что вы смогли отдохнуть в моем доме. Вы же отдохнули? «Очень», — хотелось сказать Лань Ванцзи, но верх взяло его завидное немногословие, а потому он скромно кивнул головой. — Это прекрасно, — сцепив пальцы в замок и положив на них подбородок, сказал Вэй Усянь. — Я тоже хорошо выспался. — Вы обнаружили меня спящим… — начал Лань Чжань, на что Вэй Усянь слегка склонил голову. — Почему… почему не разбудили? — Чтобы вы ушли посреди ночи? — вскинул брови Вэй Усянь. — Но был же поздний вечер. — Вечер, ночь… — он вальяжно махнул рукой. — Это два состояния одной и той же сущности. Думается мне, я бы вас все равно не отпустил бы, даже если бы вы были бодры. Мы бы сидели на кухне и болтали всю ночь, попивая чай, я бы выдал вам консультации на неделю вперед. — Вы уезжаете? — испугался Лань Чжань, и скоростью своего вопроса выдал свое волнение. Вэй Усянь ощутил, как за его спиной распускается пара трепещущих крыльев, чьи перышки дрожали от дуновения ветерка слов Лань Ванцзи. — Это вы могли уехать, — спокойно ответил он. — Я этого не хотел. Лань Ванцзи с интересом посмотрел на него. Вчера он так и не дождался принимавшего душ Вэй Ина, а потому не увидел его после ванны, не увидел, какой он после того, как его распарит горячая вода. Сейчас Вэй Ин был очень даже бодр, его собранные в хвост волосы были аккуратно причесаны, одет он был в свободные штаны и футболку, ну очень по-домашнему. Эта одежда делала весь его вид еще более уютным, и от мысли, что только он его таким видит, Лань Ванцзи испытал легкий трепет. Эти вещи были разношены и предназначались для дома, так что видеть его таким было довольно волнительно. Когда они встречались в городе, Вэй Усянь всегда был одет с иголочки, но тогда его видели все, а сейчас… сейчас он даже не попытался одеться как на выход, скорее уж пренебрег этим в пользу удобства. И этот его вид очень волновал Лань Ванцзи. Ему почему-то страх как хотелось увидеть Вэй Усяня… потасканным немножко, как после сна, с растрепанными волосами, слегка сползшей майкой, закатанными почти до колена штанами, а ведь во сне именно так и будет, особенно с таким непоседой даже во сне, как Вэй Усянь. Его глаза бы щурились от света, он был бы слегка заторможен, зевал бы, потягивался, отказывался бы подниматься с постели. И кутался бы в свое большое одеяло, прячась в нем, как начинка в блинчике. Очень вкусном блинчике… Вдруг Лань Ванцзи остро пожалел, что проснулся так поздно и дал Вэй Усяню шанс забрать у него это дивное видение. Но что поделать, Вэй Ин встал раньше, хотя и его подъем нельзя было назвать спокойным. Сразу же как проснулся, он, в страхе предстать перед Лань Ванцзи и, возможно, напугать его своим присутствием, сбежал, и долго-долго прятался то в ванной, то на кухне, обдумывая и впитывая все то, что с ними произошло. — Так вы не сердитесь? — сев рядом с ним, спросил Лань Чжань. — Нисколько, — махнул рукой Вэй Усянь. — Я так нагло воспользовался вашим гостеприимством… — Да пользуйтесь себе на здоровье, — вовсю заулыбался Вэй Усянь, но прозвучало это так, словно бы он вел речь о гостеприимстве своего тела, и немножко склонился к нему, — сколько захотите. Лань Чжань внутренне вздрогнул и слегка сжал пальцы на своей рубашке. Этот наклон слегка сузил пространство между ними, а потому Лань Чжаню стало не совсем комфортно. Он совсем не знал, что должен делать, куда смотреть, насколько часто дышать. Всё ему казалось, что он под какой-то волновой атакой, и что на него смотрят так внимательно, словно ждут чего-то. Он повернулся на Вэй Усяня и их взгляды сошлись. Губы Лань Чжаня были слегка приоткрыты, а вот глаза Вэй Усяня чуть сужены, словно он хитрил или задумывал какую-то шалость. На деле же ему было так приятно смотреть на Лань Ванцзи, что он и сам не замечал, как его пошлые мыслишки лепят ему определенное выражение лица, а вот скромный благочестивый Лань Ванцзи думал хоть и в схожем, но немного другом направлении. «Похоже, он совершенно не в курсе ситуации, что прошлой ночью мы были близки, — думал Лань Чжань, вспоминая ночь, когда забрал его из клуба и между ними случился… поцелуй. — Делает ли меня это злодеем? Но ведь это он меня поцеловал! Ну да, он был пьян, а я — трезв… Но это он меня поцеловал!» Затем, подумав еще раз, всё же признался себе, что равно как лежачих не бьют, ибо не соперник, так и пьяный никогда не виноват. Зато с лихвой огребет тот, у кого мозги на месте были, особенно с теми мыслями, что были у Лань Ванцзи. Он никогда не признается Вэй Усяню в том, что произошло. Причина, само собой, была ясна и без слов. Он ведь не был уверен ни в себе, ни в своей смелости высказать свои чувства, ни в Вэй Ине, перед которым робел и терял эту самую смелость, так как тот был слишком… страстным и открытым человеком, по его поведению никогда нельзя было понять, это дружественно или как-то еще. Но вот что Лань Ванцзи хотел бы для себя под этим самым «как-то еще» он не решался озвучивать даже мысленно. Нет, нет и еще раз нет! Вдруг он позволит себе потерять голову, а окажется, что Вэй Ин не разделяет его чувства, что он так себя ведет, потому что такая линия поведения просто привычна его мягкому и отзывчивому нраву. Что тогда Лань Ванцзи делать? Он не мог позволить себе потерять эти отношения, отнять у себя саму возможность просто время от времени быть рядом с этим человеком. И Лань Ванцзи боялся рискнуть, но чем дальше все шло, тем сильнее он ощущал, как ему становится трудно сдерживаться. Однажды он не выдержит и задержит на Вэй Ине такой взгляд, что любому станет ясно, что именно эти глаза в себе таят… — К слову, господин Лань… — вдруг медленно протянул Вэй Ин и улыбнулся. — Могу я передернуть пару раз? Приём, приём, земля вызывает летчика, приём. Вы поднялись на слишком большую высоту, приём! Дальше пошли звуки помех, которые, наверное, можно было бы услышать, если приложить ухо к уху Лань Ванцзи, что транслировало бы эти звуки подобно граммофону, если на него поставить одну пошловатую пластинку с красным кружочком. — Что? — Лань Ванцзи моргнул, экстренно соображая, правильно ли он услышал то, что услышал. — Струны, — как ни в чем не бывало продолжал улыбаться Вэй Усянь. — Их же нужно дергать, правильно? Вы в прошлый раз так расхваливали свой инструмент, что моя душа прям воспылала вашими стараниями. Так я могу это сделать? «Вот тебе, зараза моя возлюбленная, и ответочка на твое «я сфотографировал свой инструмент». Ха-ха-ха, теперь и ты почувствуешь то, что сбило тогда с орбиты меня!» О да, Вэй Усянь уже давно хотел, так скажем, отомстить Лань Ванцзи за тот случай в кафе, потому что был абсолютно уверен, что с ним тогда играли. И пусть лицо Лань Ванцзи было ледяной маской в тот момент, но Вэй Усянь не верил, что это лицо соответствовало столь шикарному набору слов. Еще в клубе, попросив бумажку и листок, он лихорадочно соображал, как же наказать этого негодяя, что поставил его в такое неловкое положение. И, на минуточку, Вэй Усяня не волновал тот факт, что из-за тех слов крем брызнул ему на лицо, стекая по нему как… не как крем по лицу, для начала. Его больше задел сам факт того, что он так легко попался на эту провокацию, а поскольку скрывал много грязных мыслишек, то его невероятно уязвило, что он все же не смог удержать себя в состоянии покоя, ибо «инструмент» Лань Ванцзи был главным персонажем в его пододеяльных играх. — Цинь… — Лань Ванцзи отвел глаза, кажется выглядя немного разочарованным. — Да, я помню. — И я помню, — изо всех сил сдерживая смех, уже поджимал губы Вэй Усянь. — Как же вы меня своим инструментом впечатлили, господин Лань. Правда хвастались пока только на словах, но лишь услышишь их, и мыслями с головой погружаешься в эти… прекрасные звуки. Скажите, а струны достаточно плотные? Они идеально ровные? Как насчет работы пальцами? Или вы предпочитаете делать это… всей ладонью? За распущенными волосами этого нельзя было увидеть, но мочки ушей Лань Ванцзи начали медленно краснеть. Не совсем из-за услышанных слов, но из-за стыда это точно. — Вэй Ин, — уже улавливая эти волны пока еще не вырвавшегося наружу смеха, Лань Чжань закрыл глаза и слегка опустил голову. — Ну хорошо… прости. Всё, Вэй Усянь больше не мог сдерживать смех. Он расхохотался и почти согнулся пополам, будто в намерении сползти на пол и с такого положения смотреть на спрятанное из-за опущенной головы лицо Лань Ванцзи. — Как нехорошо, Лань Чжань, как бесстыдно, — будучи в прекрасном расположении духа, Вэй Ин почти сиял, так был счастлив. — Полагаю ты и не думал, что я верну тебе старый должок, да? — Вэй Ин… — кажется Ванцзи очень стеснялся своего маленького греха. — Я… — Ты хорошо понимал, как именно звучит это слово, и в кафе мне его намеренно повторил, безобразник, — солнечно продолжал Вэй Усянь. — Ах-ах, какой проблемный пациент мне попался, как он злонамеренно смущает меня. — Я не злонамеренно… — пытался оправдаться Лань Чжань. — Оно… само вырвалось. — Как насчет обсудить еще парочку вещей, которые тоже могут сами… вырваться. Уши Лань Ванцзи покраснели еще гуще, что вполне могли бы изойти паром, так были накалены. Ну да, он действительно сказал то слово намеренно, и до сих пор думал, что Вэй Ин этого не понял. Кто же мог знать, что Вэй Усянь в подобного рода играх соперников не имеет от слова «совсем», и даже если пришлось загнать его в угол, то с этого самого угла он даст такой реванш, что кое-кому придется срочно искать уже свой уголок. А вот депрессии или же чего-то покрепче, было вопросом только стараний Вэй Усяня, приложенных для конкретной цели, которую он бы себе поставил. Ну вот например, как сейчас. Бедный, бедный Лань Ванцзи. От переполняющих его чувств он готов был сжаться в комочек и спрятать носик в ладошках, что уже был готов прижать к своему лицу. — Ну всё, хватит смущаться, — неожиданно лицо Вэй Усяня оказалось прямо под его взглядом, так как опустив голову он должен был по идее смотреть в пол, когда бы открыл глаза. Но увидел лицо Вэй Усяня, критично близко приближенное к его собственному. — Я не должен был вас обижать, не дуйтесь. Странно, но Лань Ванцзи эти слова почему-то ужасно размягчили. Он ощутил себя маленьким ребенком, над которым посмеивался субъект его волнения. И этот же самый субъект вдруг начал утешать его собственную робость, из-за которой был закрыт обзор на смущенное личико. Вэй Ин поглаживал его по спине, пока наклонившись к опущенному лицу Лань Ванцзи старался его подбодрить, когда сам думал лишь о том, как сладко было бы поцеловать его в висок, затронув губами волосы, а потом опрокинуть их обоих на кровать, слившись в более откровенной ласке теплых губ и влажных языков. Расстояние между ними сократилось почти вдвое, но это больше не было предметом дискомфорта. Просто Лань Ванцзи робел, а Вэй Усянь его утешал. И это заставило Ванцзи сделать то, чего Вэй Ин никак не ожидал. — Спасибо, — выпрямившись, что и Вэй Ин тоже начал распрямляться, вдруг сказал Лань Чжань и посмотрев на него… улыбнулся. — Вэй Ин. Вэй Усянь ощутил, как его буквально парализовало. Эта улыбка… едва поднятые уголки губ, улыбающиеся глаза и нежность, что буквально сочилась из них. Как же сладко вдруг стало Вэй Усяню, настолько, что он тонул в ощущении бесплотности. И страстном желании поцеловать Лань Ванцзи. Сейчас. И прижать его своим телом к мягкой, все еще не убранной постели. Эти мысли не могли его не возбудить, но он даже не попытался прикрыться, потому что ни одна сила в мире, даже стыд за обнаруженную реакцию, не смогла бы заставить его отвести взгляд от этого лица, этой улыбки, этих светлых, фантастических глаз. И он смотрел, словно всматривался в отражение чистого спокойного озера, видя там того себя, который однажды уже отражался в этих глазах, но постепенно был забыт самим Вэй Усянем…