Мир каждой привязанности

      Очень, очень тяжело. Все тело какое-то безграничное. Сознание возвращается ко мне неспешно, и все же я медленно вспоминаю, кто я.       Пытаюсь сделать осознанный вдох и тут же кашляю. Воздух обжигает невероятно. Вся грудная клетка горит и пульсирует. Чем больше я стараюсь вдохнуть, тем четче понимаю, что не могу.       — Постарайся выпить, — слышу я в отдалении.       В руках появляется что-то горячее. Глаза никак не хотят сосредотачиваться, вокруг только белые пятна, да и те расплываются. Кажется, я расплескиваю на себя жидкость, но честно подношу ее к губам. Еще минута такого самочувствия, и я задохнусь.       Но жидкость оказывается странно приятной и успокаивающей, она стекает по горлу и пищеводу, и мне становится немного легче. Кашель больше не раздирает легкие, но и не отступает. Так что проходит не меньше нескольких минут, прежде чем я могу вздохнуть, не поперхнувшись воздухом.       Я мало что понимаю, но это сейчас и не требуется. Я только еще немного приподнимаюсь и откидываюсь на что-то мягкое, кажется, на подушку.       — Сможешь выпить еще?       Я слегка киваю, чувствуя, как легкие снова начинает жечь. Только после новой, более осознанной кружки, я более или менее прихожу в себя. Моргаю несколько раз, чтобы сориентироваться. Передо мной сидит немолодая женщина, уже почти старушка. Ее обеспокоенный взгляд скользит по моему лицу, она качает головой. Заметив, что я, морщась от света, смотрю на нее, она забирает у меня чашку и тут же кладет свою холодную руку мне на лоб.       — Ой-ой, вот это температура! Ты меня хоть слышишь?       Я снова киваю очень тяжелой головой.       — Как твое имя?       — Льюис. Приятно позн…       Но тут меня снова раздирает приступ кашля. Он настолько жуткий, что я чувствую, как слиплись внутри мои легкие, чтобы не дать воздуху нормально циркулировать.       — Подожди, Льюис.       Она исчезает из поля моего туманного зрения и возвращается уже с одеялом. Я не сопротивляюсь, пока она укрывает меня. В голове начинает шуметь, а веки сами собой закрываются.       — Ты помнишь, как мы пытались спасти тебя ночью?       Я стараюсь сосредоточиться на ней, но мысли уже витают далеко.       — Нет…       Мне нужно сказать еще много чего и еще больше спросить, но все плывет.       — Как же ты умудрился схлопотать такую пневмонию? — последнее, что я слышу, прежде чем забыться тяжелым сном.       — Льюис?       Я оборачиваюсь, совершенно не понимая, чего от меня хотят. Очень неожиданно, если честно.       — Чем могу быть полезен, госпожа Дора? — перехожу я на классический тон песика.       — Говорят, у вас был секс с моим братом?       От отсутствия предисловий и вообще поднятой темы сердце начинает биться чаще, разгоняя кровь. Щеки горячеют, взгляд сам собой ищет что-то нейтральное.       — Ха-ха, как мило! — подходит она ко мне, явно веселясь, — Джей, конечно, говорил, что ты милый, когда смущаешься, но я не думала, что настолько. Так значит, был?       — Да, — все еще стараюсь я на нее не смотреть. Как только я думаю о том, что произошло четыре дня назад, в горле встает ком.       — Как жаль! — вдруг произносит госпожа Дора.       Я ее не очень понимаю, поэтому даже с интересом наблюдаю, как она подходит еще ближе и, наконец, берет меня за подбородок так, чтобы мои глаза четко упирались в ее. Почти такие же, как у Джея, только более темные, как и волосы.       — Понимаешь ли, ты мне нравишься. Твоя фигура, вот этот наивный вид, и, конечно же, глаза. — ее губы останавливаются у моего уха, и Дора переходит на шепот. — Так что я бы раздела тебя, связала и повесила за руки посередине комнаты. Потом взяла бы плетку и порола бы тебя, пока ты не попросишь пощады. Когда ты стал бы меня умолять, я бы возбудила твое истомленное тело и заставила бы целовать меня и умолять. Я бы отвязала тебя и заставила целовать мои ноги, потом колени, а потом доставлять мне удовольствие. Если бы мне не понравился куни, я бы выпорола тебя еще раз. И так до тех пор, пока либо ты не отключишься, либо я не буду удовлетворена. А потом я бы посмотрела в твои глаза. Изменились ли они? И ты звал бы меня госпожой и выкрикивал бы мое имя каждый раз, как я возбуждала тебя, а потом била плетью. И еще я бы тебя обязательно укусила. До крови, чтобы мы с тобой занимались любовью в твоей крови, и чтобы твой язычок между моих ножек был еще более юрким и нежным. — Дора медленно возвращается в поле моего зрения. — Так что жаль, что Джей уже забрал тебя. Ну да ладно, мы же с ним так договорились. Увидимся, Льюис.       Она подмигивает, и ее слегка волнистые волосы скрываются из поля моего зрения. Я стараюсь держать себя в руках, но по телу предательски проходит мелкая дрожь. Медленно моргаю. Вдох, выдох, вдох. И вот я уже стою в коридоре и дрожу, не в силах двинуться с места.       — Льюис?       Я почти подпрыгиваю.       — Льюис, что с тобой? — весело спрашивает Джей и кладет руку мне на плечо. Я снова вздрагиваю. — Что случилось?       — Ничего. — слишком активно трясу я головой, пытаясь разбить оцепенение. — Ты куда-то конкретно идешь? Занят?       Джей смотрит на меня с удивлением.       — Собирался отдать свое домашнее задание по философии, пока моя мисс еще здесь. А так нет, не занят. У тебя ко мне какое-то дело?       — Хочешь минет, как разделаешься с философией? — смотрю я ему в глаза и улыбаюсь.       Тело жутко ломит, когда я просыпаюсь в следующий раз. Но сознание более или менее четкое, и я могу отследить ситуацию. Все вокруг очень белое, но никакого солнечного света. Я лежу в куче одеял, а на тумбочке рядом стоит чашка и лежит записка. Нахожу в себе силы подняться и взять бумагу в руки.       Ну все понятно, явно не Мелиса. Казалось бы, всего несколько километров, а такой колорит. В развитой Мелисе никто бы не оставил пациента с воспалением легких в одиночестве, а тут — пожалуйста, только записку напиши. Ухмыляюсь про себя и беру со столика градусник. Выпиваю какое-то сомнительное лекарство, от которого дышать легче не становится. 39,2. Круто. Снова кашляю, но сегодня хоть мокрота отходит, так что я не задыхаюсь.       Значит, план сработал?       — Проснулся? — заходит в комнатку уже знакомая мне женщина. Оказывается, она облачена в белый халат.       Я киваю, глубже кутаясь в одеяла, и передаю ей градусник. Доктор смотрит на него и качает головой.       — Ай-ай, ну как же так можно, Льюис? Скажи-ка мне, зачем лезть в реку в ноябре? Ты хоть представляешь, насколько тебе повезло, что кто-то гулял по лесу? А если бы никому не взбрело в голову пойти к реке тем вечером? — она разговаривает со мной мягко, но властно.       — Мне очень повезло, — киваю я. Не говорить же ей, что я полтора месяца придумывал трехэтажные планы, чтобы подкупить жителей ближайшей деревни. Но как же хорошо, что у меня получилось! Если бы не это, я бы даже думать о прыжке не стал. И как повезло, что люди оказались достаточно добросовестными, чтобы принести меня в больницу. — но так не должно было случиться. Я… плохо помню произошедшее.       В груди снова нарастает боль, и я закашливаюсь. Мир плывет, хоть я и стараюсь держать фокус внимания. Женщина уходит и возвращается с очередной кружкой. Я беру ее трясущимися руками и выпиваю до дна.       — Мне нужно будет тебя осмотреть, но сейчас тебе лучше поспать. Поговорим потом, я расскажу тебе, что случилось и где ты. А сейчас — спи.       Ошейника на моей шее, конечно же, не оказывается, но я этого и не ожидаю. Хоть я и подкупил людей заранее, это в человеческой природе. Странно, что я попрощался с ним так приземленно. Но шкатулочка с частью выковырянных заранее камней оказывается в кармане ненавистного мне халата, в котором пришлось бегать по лесу. С надеждой на теплую одежду пришлось попрощаться еще в замке, что осложнило мое состояние и отсрочило выздоровление. И все же, спустя месяц я оказываюсь почти здоровым, учитывая обстоятельства, гражданином Сиэля без единого документа, но с небольшим состоянием и полным непониманием, что делать дальше. Я расплачиваюсь с больницей, хоть они и против такой щедрости, восстанавливаю «утраченные» документы и выбираю направление. Пожалуй, на юг.