Despite All the Hardships between Us / Несмотря на все трудности между нами

      «Мы прокляты, Сан?»       Это было сказано в один из дней, которые не отличались от иных своей загруженностью, нехваткой часов, поздними объятиями после десяти, когда сил более не хватало ни на что, кроме этой самой банальной нужды в "твоём". И вопрос задавался всегда с тихой ноткой отчаяния и немыслимой грусти...       – Ты не должен был уходить тогда... – это преследует вытухшей виной и бессмысленным сожалением. Но Сан о таком ни разу не пожалел. И это впервые случилось в его пусто-серой жизни со времён их первого знакомства...       Уён выделялся чем-то особым. Это не кричало в нём, не зазывало подойти и обратить весь свой запал внимания в слух, обоняние в передачу данных лёгкого парфюма и тихое замирание на стоп-кадрах его пальцев по волосам. Это не объяснялось. Это происходило тогда просто-обыденно. И Чхве бестолково зависал, не давая причин для этого даже самому себе...       Узнать о таком стало одним из особенных моментов. В первую очередь, для Уёна. Прямой взгляд не давал повода думать, что ты ошибся. И ведь Сан не смог тогда понять, что это стало решённым задолго до его внутреннего самому себе откровения. Улыбка протягивалась по открыто-доверчивому лицу и дальше опускала тебя на дно. А глаза поглощали невыработанной ещё стадией "напоказ" искренней ответной симпатии. Чон знал себя. А Чхве только открывал...       Углы опробованы чуть ближе, скошены под округлость и доведены до бесконечной линии по встречной. У каждого момента их уединения была особенная нота "о том самом". Но в кругу их общих знакомых и приятелей она скрывалась. Чхве понимал теперь, что Уён чувствовал эту параллельность вместе с ним уже в те студенческие года их зарождающейся связи...       Два года прошли бы быстрее, если бы не стали пущенными под откос реалий. И Сан не зарекался тогда, что готов бросить ради Уёна всё, что он имел, но искренне об этом предполагал. Чон серьёзно тогда смотрел на него под опущенным на глаза капюшоном в дождливо-промёрзлом закоулке около его общежития и только мог, что повторять, что такого не поймут, если быть честными. Чхве не спорил, выдавая разрезом лисьих глаз повод на умолчание и принятие этого факта на неопределённый срок.       – Тебе надоест, и я это пойму, – Уён проходил подобное раньше. На поверку это оказывалось иначе, чем принятие, но так полагалось думать, что всё давалось по заслуженному расчёту перспектив. А их – ни одной.       – Со мной бегать не нужно, Уён, – ладони проведут по волосам, убирая их по привычке назад, потому что это приятно делать именно самому. – Я тоже это понимаю.       – Когда все от тебя отвернутся – будешь думать иначе... – без оглядки и по привычке сутулясь только при наблюдении со спины. Чон не любил их короткие встречи и комканные обрывы после них, но соглашался на это почему-то с лёгкостью и юношеским трепетом...       Когда открывается правда, громко падает тишина. И ты это ощущаешь. Как что-то необъяснимо извёрнутое пролегает теперь между шагом «до» и «после». С этой секунды, с данного времени, по новому отсчёту. У Уёна так и было. Вышло немного спешаще, даже по-наглому, но безрезультатным не осталось. Решение пришло обоюдно согласованно – оставить всё, как есть, но не принять. И скорый переезд поспособствовал почувствовать лишь одну утрату и немного пост-родительского тепла. Но в глазах отца оно быстро померкло...       И здесь, в городе, наполненном жизнью до истраченных сбережений после нескольких месяцев, Чон понял, как сильно он устал. Остальное копилось постепенно: натянутое общение в стадии пары звонков по выходным, должное обеспечение до завершения учёбы и немного материнского участия о внутреннем устройстве сына. Уёну последнего хотелось чуть больше, но не так коротко...       Три года разом пролетели, как один переполненный день, в котором не было места для передышки и стадии: «На эти праздники я возвращаюсь домой. А ты, Уён?..» Ответа никогда не следовало, а немного зажатая улыбка после и кивок головы с каким-то уклоном влево давала неоднозначное утверждение о том же. Но Чон знал, что ему лучше не оправдывать данного жеста...       Связи обрывались, как пыльно-иссушенная верёвка, что ссыпалась по рукам крошкой. Это – приятие своей новой жизни вдали от дома. У Уёна зарождалась иная трактовка на преследование навязчивой мысли о "борцах за своё место". И Чон хотел бы для себя его где-нибудь выбить под содранные костяшки и оборванную рубашку, но мысль ускользала быстрее ветра, а он был гостем временным, как и студенческое мировоззрение парнишки двадцати с небольшим...       Парнишка двадцати с небольшим никогда не ощущал такого прежде. Он не считал себя особенным, но периодически чувствовал это понятие, которое пропускалось через его дыхание вблизи лисьего расположения глаз. Его звали Чхве Сан. И Уён это имя внёс в иную стадию мыслей, когда знакомство через их общую компанию сыграло ключевой момент в сближении. Чон замечал то самое, но слепо предполагал, что выдающая за действительность картинка – не более чем иллюзия ракурса видения. А затем это ощущение как-то истёрлось о слишком частые и внимательные взгляды лисьего досаждения и перешло в момент выжидания.       – Уён... Я хотел... – робости не было, а была какая-то дурацкая обстановка, пара дышащих вокруг неё дополнений и немного алкоголя в крови под сорвавшуюся где-то стоп-нить на «после пяти, не наливать».       Эта студенческая ночь объединила что-то неоговорённое. Уён не стал слушать, а захотел просто односекундно обнять и под эту резкую близость добавить смелое и едва различимо-трезвое:       – Я бы прямо здесь тебя поцеловал, Сан... Но нас не поймут...       Двойная доза одурения прилила к вискам и потянула книзу, руки заторможенно повторили объятия, но так и не смогли их прочувствовать, потому что Сан был обескуражен этой прямой смелостью и самым горячим придыханием на шее...       Моменты не упущены, когда они запечатлены в памяти до затёртой насквозь дыры в пространственно-временной. Чхве улавливал их тонкую ауру пересечения на безвыходном дне, а дальше задумчиво выкручивал раскадровки своей жизни «после» с точно таких же «до». Уён рассказывал о себе по мере их частых встреч наедине и вне университета, а Сан впитывал эту отстранённую болевую манеру и никогда не перебивал. Кроме одного раза...       – Не нужно этого делать для меня, Сан, – повышенное становилось неприятным. Чон редко напирал в таком обращении, потому что не принимал этого пустого «ссориться», как что-то приемлемое в отношениях. – А для себя, – потухшим разом голосом, – бессмысленно...       – «Нас не поймут», да? – за это цеплялось многое из ранее высказанного и похороненного в обоих. Уён замирает из-за вновь услышанной и заезженной грубой пластинкой фразы, а потом подходит чуть плотнее и снова, как впервые, притягивается всем телом к Чхве и начинает мелко-часто пускать передачу дрожи от своих комкающихся на его шее пальцев.       – Да...       Слова всё же оказались проверенными. И последующие действия стали решающими. А вода, утёкшая под напором своего выбора сквозь пару препирательств и грубого отрицания в том, что такое «неправильное» может быть «реальным» и даже «искренним», оказалась не чище твоих помыслов на правду. Чхве запомнил только последнюю фразу, которая давала ему выбор об «одуматься, пока не станет поздно». Сан пропустил тогда её мимо и пустился без оглядки к Уёну...       Ощущение «твоего» рядом непередаваемо наполняет и не даёт мыслить иначе, как только о приятном. И спектр этих размышлений Чхве устремлялся прямиком к бесконечно-тёплым рукам Уёна и его заученной дрожи, которая выявляла себя по первое время лишь от непривычного волнения. А затем сошла на «нет» и перешла во взрослую стадию их отношений, когда была необходима только на гранях проникновения глубже под разъедающий насквозь лисий взгляд сановского возбуждения. Чон жил такими моментами и надеялся, что они не станут когда-то последними...       – Ты не должен был уходить тогда... – это преследует вытухшей виной и бессмысленным сожалением. Но Сан о таком ни разу не пожалел. И это впервые случилось в его пусто-серой жизни со времён их первого знакомства.       В их скромной и тихой квартире, обитаемой двумя противоречивыми взглядами, иногда повисают шёпоты по этим уставшим стенам, которые выявляют себя одним из них. Обычно это бывает Уён, который ожидает позднего и ветрено-привычного притеснения с правой стороны их кровати, а затем оба силуэта ненадолго замирают, чтобы почувствовать «своё» между расстоянием в этот день, прожитым для ещё одного напоминания обоим, что «нас не поймут» – это вовсе не приговор.       – Я никому не должен, Уён, кроме себя, – мягкое касание по талии, оборот одеяла привычно-кутающий и рука поверх. – И ты для меня – это не бессмысленное, – поцелуй накладывается в районе макушки, а пальцы обоих сцепляются между собой сразу же после. – Даже если нас не поймут...       Это было сказано в один из тех дней, которые не отличались от иных своей загруженностью, нехваткой часов, поздними объятиями после десяти, когда сил более не хватало ни на что, кроме этой самой банальной нужды в твоём. Но с того дня роковой вопрос, который задавался всегда с тихой ноткой отчаяния и немыслимой грусти, прекратил своё существование...       «Мы прокляты, Сан?»       «Мы счастливы, Уён...»