Despite All the Hardships between Us / Несмотря на все трудности между нами

«If you must die, sweetheart, Die knowing your life was my life's best part. If you must die Remember your life... If you must live, darling one, Just live, Just live, Just live...» (c) Keaton Henson – You       Тебе казалось, что он жил с этим бременем, когда ты ещё не научился распознавать явное от ложного. Он всматривался вдаль, оборачивался вслед, замирал по несколько секунд перед тобой. Он сочетал в себе невероятную тоску и самое доброе участие в том, что называют не иначе, как дружбой. Ты ей подпитывался, нанизывая на безымянном клятву о самом гнусном секрете. И эта клятва не несла под собой особых запретов, но ты их составлял сам в своей юной необузданной голове, подолгу изучая степень соприкосновения ваших интересов, помимо смерти. Она была ключевой и иссушенной. И каждому оставалось только умалчивать истинные мысли и последствия коротких прощаний после совместных встреч, для которых каждый из вас выделял время в своей загруженной обыденностью жизни. Эти тренинги – короткое замыкательное поле, в которое попадаешь ненарочно-быстро, а выползаешь под самую позднюю трель отыгранного финала. Вас остаётся двое, коридор сужается и темнеет, а он всё так же смотрит сквозь тебя и старается не упускать ничего из виду...       Чон делает пару шагов навстречу, когда ты его окликаешь. Взгляд карей серости проясняется, оживает, как положено для вежливого обращения, но тебе от этого лишь тошно. Тебе не нужно масок добродетели, которых ты изучил в своей жизни сполна. Белое на чёрном, чёрное на белом... Иммунитет и привычка, кабинеты и лица, и каждый раз один и тот же вопрос: «Расскажите, как он погиб?»       Ёсан не вспомнит этого. Проволочится нить рока за проклятыми сырыми хлопьями волос, спадёт с обескровленной руки, оставит напоминание о том, что на его месте когда-то мог оказаться и ты сам.       «Мне всегда казалось, хён, что я недолго проживу...» Это повторялось вновь, кругами исчерчивая заведённую мантру, поднимало по ночам, освещая жёлтым выедающим светом, перехватывало дыхание от глухого стука в ушах... Это травило.       Юнхо уже знал. Кан не удивлялся его сосредоточенному фокусу на себе в такие моменты, ведь Ёсан смог заговорить об этом лишь спустя пять посещений, на которых каждый раз присутствовал Чон. Но его самого никому не удавалось услышать. Кан ловил себя на этой короткой мысли, поводком придушивая ненужное любопытство: что сминалось в руках молчаливого субъекта его пристального наблюдения. И Ёсану казалось, что это могло быть чьё-то фото...       «Все умирают, Юнхо. Не относись к этому с виной за совершённое. Ты ничего бы не изменил... Я был счастлив, помни об этом. Каждый день, каждый проведённый с тобой. Я не оправдал доверия, но я этого не хотел, Юнхо... Я просто хотел быть рядом». Переворачивай лицом вниз, не смотри. Остановка твоего созерцания станет конечной. За ней последует пустошь выгорания. И сейчас тебе потребуется любая помощь на это осознание – твоя жизнь не стала от этого менее ценной, как тебе и говорили. Но в ней теперь стало тусклее. И тебе с этим приходится мириться.       – Кан Ёсан, – кивок лёгкий и незамысловатый, а его глаза контрастом тяжелее в разы переваренного короткого приветствия.       – Чон Юнхо... – и здесь вовсе не с чем сравнивать, пока утопченный голос раздаётся по холлу опустелого этажа.       – Впервые тебя слышу...       Опускается неоговорённая тишина, и громкий плеск воды из выпущенных пальцев приводит обоих в двигательную суету. Кан не чувствует неприятной дрожи, когда Чон пытается помочь просушить его рубашку, а Юнхо не чувствует в этот момент рук, потому что те разом охладели.       – Извини... Задумался, – Ёсан считывает каждый промелькнувший на нём взгляд, но кроме пустоты ничего там не находит. – Спасибо.       – Не за что... – растерянный отзвук с губ.       – Тебе давно этого не говорили...       – Со мной давно не говорили вовсе, – глаза Юнхо останавливаются и посекундно начинают сверять уровень должного и принимаемого контакта. Кан не отводит взгляд, а терпеливо выдерживает эту откровенную проницательность на себе.       – Ты этого сам не хочешь, тогда зачем же?       – Я обещал... – кромсает по едва зажившему, немного щиплет, но упорно протаптывается с уступчивостью принятого навстречу шага.       – Я тоже, – знакомое понятие и должная выдержка. Пройденный этап первой и отрицательной практики успокоения. Она никогда до конца не работала, но вдавливала в тебя ту же идею. Идею реабилитации после данной клятвы.       – У тебя получается, но я... – пустота вперивается и просачивается всё так же – мимо. На Ёсана она не оказывает ровно никакого эффекта, потому что является знакомой. – Не могу. О нём.       – Есть индивидуальные консультации. Вероятно, это помогало бы...       – ...промываться. На этом я выдерживал не дольше десяти минут. Здесь же всё...по-другому.       – Мне здесь нравится.       Кан впервые улыбается с момента отпущенной на волю случая кровавой родной мишени. Свободно и обречённо. По-своему легко и ненавязчиво для рассмотрения. Чону не удаётся уловить того же ощущения в ответ, потому нервная дрожь в сминающих бумагу пальцах только усиливается. И Ёсан её тут же подмечает.       – Памятное?       – Что-то вроде...       Никто не увидит того, что видел в нём ты. Простая истина, расположенная чуть слева от места соприкосновения чёрных откровений. В них заучено главное, передана хрупкая суть, а остальное досталось тебе в твоё слепое видение. Куда укажет эта правда – туда последуешь ты. Но никому не захочется ступать голыми в неизвестность... Юнхо этого тоже не хочется.       – У меня ничего из этого нет, – для Кана кажется абсолютно непостижимым этот шаткий подступ к раскрытию, что доносится из едва слышимых голосов между тонкими, по-больничному белыми, стенами.       – Воспоминания? – Чон прекращает внимательно изучать предмет своего отвлечения от посторонней реальности. Глаза уводятся в сторону, смотря куда-то мимо.       – Они стираются. Именно для этого я хожу сюда, – Ёсан наблюдает за странными и притягательными манерами Чона "выходить" без предупреждения, и ему это, без лишнего накрученного смысла, начинает нравиться, – снова и снова...       – Может так и должно было быть?       – А ты бы согласился на это? – Кан не ответит, как долго и тщательно Юнхо обдумывал свои слова, переминаясь на месте. Время не отсчитывалось в этом заговоре двух лиц на промежуточном пересечении. Оно велось хаотично и не требовало особых усилий от обоих.       – Я пообещал не винить себя. А вот с этим, – смятое в руке протягивается Кану ближе, – не выходит.       – Отдай мне. И я пообещаю его сохранить.       – Это нечестно...       Кан дотрагивается своими пальцами до неуверенной дрожи, марает холод теплотой и усваивает для себя то, что всю свою жизнь для него самого было непостижимым – человеческое участие в чужой трагедии.       – А ты сохранишь меня, – голос оборачивается вокруг сжатого воздуха в наполненной мёртвым эхом голове. – Всё, что слышал, и ещё услышишь... Обещаешь?       – Обещаю...