Despite All the Hardships between Us / Несмотря на все трудности между нами

«Я не желаю знать, каково это жить без тебя, ...по другую сторону мира...» (c) Ruelle – The Other Side       Время замерло. Отсчёт цикличен. Наполненность эфемерного здравого смысла перевешивает чашу густого обмана, что Здесь на самом деле прекрасно, как ты не мог себе даже вообразить...       Вторая обретённая реальность, препарированная за толстым ограненным стеклом, искажается умеренно, но не передаёт всю полноту этой жизни. У тебя её нет. Только остановленное время, выбранная локация, мёртвые проекции и больше ничего. Вы вместе – заложники своих ролей, о которых ваша память стерла почти всё. Но Сонхва помнит чуть больше, чем следовало... А в твоей колыбели здешнего созидания лишь перевёрнутая картина, из которой торчит вырванный кусок фотографии. Он пуст, он блёкл, он выгорел. А ты?       Ты отсчитываешь дни, ведь тебе кажется, что это важно. Проходит один условленный месяц за другим, а в голове растёт непреодолимая тяга к выпуску этой необъятной свободы на волю, о которой ты когда-то мечтал. Клетка слишком эластична, а тёплые и дрожащие руки Пака на мгновение дают иллюзионную надежду, что ты просто сошёл с ума, что всё это – статичная, но идущая вперёд действительность. И тебе всего лишь не хватает сил поверить, что ты этого всегда был достоин.       – Хва, ты можешь меня слышать, – увлажнённость глаз, стирающих всё на своём пути. В них, как прежде, невозможно смотреть. Они становятся безумными и невероятно пустыми. – Это всё неправда. Всё вокруг... Понимаешь?       Испуганность взгляда напротив растрескивается на две эмоции следом. В одной – необъяснимый страх за дорогой элемент своего приобретённого заново сердечного ритма, в другой – скользко обхватывающая по телу нить сомнения, такого же невероятного, как и кимовские глаза в эту минуту. И в последующие. И в предыдущие. И, кажется, в когда-нибудь заново услышанные, собранные в абсолютном вакууме своей тишины по его губам. Сонхва сбивается со счёта. Его жизнь выкручивается в столбик соблюдений правил и новых перемоток, каждодневных рутинных задач в принятии факта очевидного помешательства. Он не слеп. Он всего лишь потерял слух. И это – разные понятия.       – Джун...пожалуйста... Прекрати, – эта шаговая доступность комнаты, окутанная запахом его нестерильных вещей и мыслей, доставляла поистине лучшие моменты в его жизни. Эмоциональная карусель, чувствительность тонкой натуры, колоссальное желание верить и оправдывать самому это назначение. Ким его окутывал, но не сдавливал. Направлял, но не контролировал. Влюблял в себя, но не обременял этим. Пак укреплял в себе эти грани до источения, но слышать Кима всё равно не мог...       – Ты мне не веришь, – тяжёлый вспоротый шов расходится без особых усилий. Хонджун касается высветленных сухих волос и медленно опускает пальцы ниже. – Ты помнишь аварию, из-за которой оглох? Как ты выжил, Сонхва?       – Джун, остановись... Иначе я уйду. Я устал это слу...       – Но ты не слышишь!       – Хватит! Я не могу так больше! Почему ты... – солёная влага прочерчивается вниз, к искусанным по привычке губам, – издеваешься надо мной? – руки поднимаются вверх, с силой отталкивая мешающие ласки Кима. Но безрезультатно. Хонджун выстаивает эту рефлекторную отдачу, возвращая тому мягкость касаний, убирая холодные пальцы Пака от его скул, а затем делает то, что вытворял бесчисленное количество раз в этой убогой квартире, потому что это было негласным соглашением обеих сторон.       Наступает привычная мёртвая тишина, пока Ким убирает его аппарат на ближайшую твёрдую поверхность. Сонхва успокаивает себя лишь тем, что имеет возможность в данный момент отчётливо видеть каждое дёрганое движение своих дрожащих рук, каждое последующее прикосновение к ним контрастных и тёплых Хонджуна, ощущать на себе под полуприкрытыми веками приятное сбитое дыхание его губ, у самого уха...       – Хва, ты можешь меня слышать...       «Мож...ня...шать...хва...слу...ся...Ты...жешь...» – поток отдалённого глухого шума сбивает с прямых мыслей, сильно и концентрированно дезориентирует, пугает. Больше всего Пака это пугает.       Щекочуще-шипящие касания доводят до чуждой неприязни. Кажется, что внутри всё вскипает и натянуто рвётся, разливается горячей кровью, мешает ослабить возникшую из неоткуда боль. Её нарывающие пределы сдавливают внутренние стенки, пережимают их до одурения, до крайней степени выдержки, когда Сонхва выворачивает свою голову в сторону и со всей силы начинает кричать... А затем отключается.       Свет мерцает бледно-жёлтым. Пак не чувствует своих ног, они до резкого неудобства и пульсирующей боли пережаты. Голова набита стекольной ватой, раздувается всё шире и шире... Кажется, она лопнет вместе с его колотящимся в судорогах телом. А затем испарится, невесомо касаясь его глаз напоследок. И будет долго звучать сигнальными фарами у самого слуха, разрывая на мелкие очереди, добивая этим паническим страхом окунуться в безызвестность, пропасть навсегда...       «...хва...очн...есь...я...здесь...» – долетает плавно-мажуще, густо-неразборчиво, остро. Сонхва часто моргает, фокусируясь на расплывчатом контуре лица Хонджуна, старается его уловить до чёткой огранки, выхватить из плывущей картинки, зафиксировать. Остановиться...       – Сонхва?       Это приятное ласкание звуков, несравнимое ни с чем прежде. Тревожность мягкая, тембр заниженный, внезапная сухость голоса слишком успокаивающая. Пак замирает, осознанно впериваясь взглядом в новообретённого Кима. В его дополнительную и притягательную суть, в его необъяснимо пугающее открытие. В своё пережитое начало конца.       – Я слышу... Кажется, я...слышу... Я не смог...не смог выбраться...       – Хва...       – Что это значит? Джун?.. – крошащая правда оборачивается шоковой терапией. Голос вибрирует с подступающим солевым комом в глотке. Ким продолжает молчать. – Джун, ответь, мне страшно...       – Я здесь, Сонхва, я с тобой... – ударение слов невесомое, объятия рук по спине методично поглаживающие, после которых Пак начинает дышать чуть ровнее и глубже.       – Джун, я видел свою смерть. Сказанное в искусственном затишье потонуло в бездне рокота. Сонхва не учёл того факта, что правда по обыкновению вырывается громче положенного и в разы тяжелее обычного.       – Я начал видеть её тоже, – взгляд спокойных карих глаз устремляется прямо на Пака, Хонджун ослабляет свои руки, освобождаясь из встревоженной теплоты родного тела.       – Что?..       – Белые стены, как в больничной палате. Дикая слабость во всём теле. Я просто не мог ничем пошевелить... Я неразборчиво слышал мужской голос, а затем отключался, – это безумное спокойствие оборачивало в десять слоёв статики и заставляло мириться с неизбежными открытиями, о которых никто из вас не просил. – И я нашёл это. Смотри...       Измятое на четыре части, словно выгоревшее на знойном солнце, оборванное посередине печати фото. Ким бережно протягивает этот рыхлый клочок бумаги, как живую, но обесцененную реликвию.       – Кто это рядом с тобой? Снимок болезненно яркий, полный эмоционального насыщения независимо от приглушённости света. Улыбки-месяцы, неровные морщинки у носа, безупречная счастливая секунда памяти, которая осталась здесь и не выгорела. Твои губы касаются худой щеки, а ладонь пережимает оголённое предплечье. Кажется, это был лучший момент для запечатления, но...       – Я не знаю, Хва... Я его не помню.       – Джун...       – Как я мог стереть из памяти целого человека? – немое замешательство, истосковавшееся по разумным объяснениям. Хонджун сминает пальцами своё искривлённое отображение, почти что серое, но более живое, чем он сам.       – Возможно, он был для тебя очень дорог, – Сонхва не испытывает огорчения за это. В его голове намешан концентрат противоречий. Сейчас ему приходится цепляться за то, что находится прямо перед ним.       – Я этого тоже не вспомню.       Две последующие минуты тишины рассматриваются, как необходимое лекарство для снятия симптомов общей душевной боли, несовместимое с принятием или отторжением, но медленно исцеляющее обоих в данном промежутке времени.       – Что же у нас останется?       – Хва?..       – Если и это исчезнет, Джун? Если не будет "завтра"? – потерянность опустошающая, взгляд высушенный. – Если "сегодня" условно не существовало? – а затем осмысленный.       – У нас останемся "мы", – рука пережимает холодные пальцы Пака, надавливает по выпирающей кости. Ким внимательно всматривается в бледные голубые линии, священно значимые только для него. В эту минуту. Во все ложно последующие. В утерянно предыдущие. – Должны остаться... Просто верь мне.       – Я верю, Джун, – губы мягко касаются впалой обескровленной щеки, олицетворяя собой переломный момент в параллельном ходе времени. – Теперь верю...