Грустные люди

"Может, передумаешь?" "так. девочка моя любимая. не заставляй меня отказывать тебе дважды. я не получаю от этого удовольствия" Это было ожидаемо. Ты не была бы собой, если бы не попыталась договориться со всеми одновременно. Состояние войны для тебя — хуже смерти, и за всю свою жизнь ты научилась воевать только со мной. Не сразу, и во многом моими стараниями, но сумела перешагнуть границу, за которой либо ты, либо тебя. Я тоже в какой-то степени стала девочкой для битья — главный друг и главный враг, я принимала на себя всю твою боль, даже если ее причинил кто-то другой, даже если ты сама себе ее причинила. Место того, кто во всем виноват, застолблено за мной даже не с 2002 — с 1993, с того самого момента, когда мы обе поняли, что назад дороги нет. И я не знаю, что произошло сейчас, что сломалось — или, наоборот, наконец исправно заработало — между нами, но ты всеми правдами и неправдами пытаешься удержать в руках то, что удержать никогда не удавалось. Но при этом не меняя вводные, пытаясь оставить все так, как есть, и прийти при этом к другому финалу. Это невозможно, понимаешь? Я хочу к тебе так же сильно, как и ты ко мне. Вся моя жизнь сейчас закольцована вокруг твоего имени — да и всегда была, кого я обманываю — и существовать в ней без тебя невыносимо. Но ещё невыносимее каждый раз сжимать в объятьях на прощание, отпуская в другой дом и к другой женщине. Конечно, я могу сорваться. Наплевать на все, встретить или приехать самой, любить до изнеможения, каждым новым прикосновением воскрешая нас обеих. Но зная, что ты моя, теперь навсегда моя, и душой, и телом, я не могу позволить тебе снова и снова возвращаться туда, где мне нет места. Эта схема настолько абсурдна, настолько противоречит всем законам логики, что даже мою вечно неспокойную голову она не устраивает. "Давай тогда просто встретимся? Хочу увидеть!!! У меня восьмого Крокус. Можем?" И я хочу. И я хочу тебя увидеть. Так хочу, что сердце, от одной только мысли о том, что ты будешь рядом, живая, настоящая, родная, моя, начинает больно колотиться о ребра. Я не сорвусь, обещаю — себе. Я просто немного побуду рядом. Мы договариваемся пообедать вместе в день твоего концерта, и какой-то непонятный механизм внутри меня — видимо, автоматически вырастающий в груди у всех влюбленных — начинает обратный отсчёт. Города, люди и песни проносятся фоном, почти не трогая, а главное — не нарушая успокаивающего тиканья моих личных часов. Скоро. Ско-ро. Накануне я долго и придирчиво выбираю ресторан — чтобы мало людей, удобно добираться до зала, но при этом никаких праздно шатающихся фанатов вокруг. Но за несколько часов до встречи ты неожиданно все переигрываешь — просишь приехать прямо в отель, ссылаясь на отсутствие лишнего времени. Тем более, что — цитата — ресторан здесь тоже приличный. Соглашаюсь — в конце концов, если я не поднимусь выше первого этажа, мне ничего не грозит. Прихожу раньше назначенного времени, долго курю у входа, потом, окончательно замерзнув, наконец решаюсь зайти внутрь. На ресепшене узнают — вижу по глазам, но старательно делают вид, что нет. Хорошая гостиница, Светка. Вижу тебя издалека — сидишь на самом-самом краешке дивана с абсолютно прямой спиной, вцепившись обеими руками в стакан и напряжённо вглядываясь в каждого редкого входящего. И как только узнаешь — на несколько секунд замираешь, ещё сильнее сжимая стекло в руках — треснет же, дурочка! — и сбрасываешь оцепенение только тогда, когда между нами остаётся всего пару шагов. Движемся одновременно: я подхожу вплотную, ты, резко отставив стакан, встаёшь. Так же синхронно сгребаем друг друга в объятья, не произнося ни слова, и кажется, что глухое уханье наших сердец разносится по всему лобби. Не прикасаемся, не целуемся, почти не движемся — просто стоим, вжимаясь друг в друга изо всех сил. Будто соревнуясь, но заранее зная, что никто не победит. — Динка, — первая размыкаешь объятья и немного отодвигаешься, по-прежнему обвивая руками мою талию, — как же хорошо, что ты пришла. — Словно сто лет не виделись, правда? Усаживаемся на диван рядом, прижимаясь друг к другу бедрами — мои попытки приземлиться напротив ты пресекла, крепко схватив за ладонь. И не отпустила руку после — и я листала меню другой, заставляя тебя переворачивать страницы, и старалась игнорировать взгляды, которые изредка бросала на наши сцепленные пальцы подбежавшая официантка. — Как настрой, боевой? Как продались? — спрашиваю некоторое время спустя, когда дежурные тосты "за встречу" и "за нас" уже произнесены, а содержимое бокалов — опрокинуто. — Нормально. Всё-таки не Олимпийский, — улыбаешься грустно и одновременно — с вызовом. — Это ты на какой вопрос ответила? — На оба. Черт его знает, Динка, что там с концертом, у меня другим голова забита. — Чем? — волнение сразу неприятно хватает за горло. — Не чем, а кем. Тобой. Нами. — Хочешь обсудить? — наливаю себе на два пальца и сразу проглатываю. — Хочу быть с тобой. — Ну так будь. Будь. Что мешает? — Я, — смотришь в глаза так пристально, что я трусливо отвожу взгляд, — я сама себе мешаю. И тебе это известно лучше всех. Все, что в наших жизнях не так, — это все мы, мы сами. Ты в своей, я в своей. — Ну вот, — киваю, — пора идти против системы. Перестать вставлять палки в колеса самой себе. Это приятно, тебе понравится. — Скажи, — вдруг снова инстинктивно хватаешь за руку, сама не замечая этого движения, — когда ты поняла? Ты не уточняешь, что именно, но я и так знаю, о чем идёт речь. — Сразу, — опускаю глаза и улыбаюсь ощущению внутри, — сразу, тогда, в Питере. Ты стояла со своим стаканом, болтала без умолку о какой-то ерунде, а я смотрела на тебя и понимала, что ничего не закончилось. Но я себе не призналась. Очень долго не признавалась. Пошла по пути наименьшего сопротивления. Но он меня больше не устраивает, понимаешь? — Понимаю. И не понимаю тоже. Я же с тобой, вся, целиком, у меня ни в сердце, ни в постели нет другого человека. Мне просто нужно немного времени. — Оно у тебя есть. Я же сказала, что подожду. — Ну а сейчас, — неожиданно придвигаешься ещё ближе, кладешь ладонь на коленку и обжигаешь щеку горячим дыханием, — зачем себя ограничивать? От этого простого прикосновения кожа моментально покрывается мурашками, а тело — пронзает больной судорогой, отголоски которой застревают где-то в районе лопаток. Мне безумно хочется ответить, поймать за локти, притянуть к себе, целовать, пока не онемеют губы, а затем, наплевав на правила приличия, вжимая тебя в стены, добраться до номера, взять прямо в прихожей и не выпускать до тех пор, пока ты, влажная, измученная, обессиленная, не поклянешься, что мы больше никогда не будем порознь. — Прекрати. Произношу — и сама себе не верю, настолько неубедительно звучит. — Я ничего такого не делаю, — деланно возмущаешься ты, скользя ладонью вверх по моему бедру. Ловлю твою руку и вжимаю ее в себя, обездвиживая. — Света, — шепотом, чтобы голос случайно не сорвался, — это не выход. — А что выход? — выворачиваешь кисть, меняя положение руки, и начинаешь поглаживать кончиками пальцев мою ладонь. И это окончательно выбивает меня из колеи. — Да не знаю я, черт возьми! Но не так, блин! Не так, — произношу уже немного спокойнее. — Ладно, хорошо, давай попробуем что-то придумать. Мы обе хотим проверить себя и друг друга, так? Смотри, такой план: ты сегодня отдохнёшь, а завтра приедешь к нам в гости на пару дней. Побудем вместе, пообщаешься с детьми, может, это поможет тебе понять, чего ты действительно хочешь. Я не буду никак провоцировать, обещаю. Просто дружеско-семейный уикенд, безо всякого подтекста. — Это запрещённый прием, — произносишь тихо, почти неслышно, мгновенно растеряв всю недавнюю напористость, — я же потом просто не смогу уйти. — Если я почувствую, что ты тяготишься, я сама тебя выгоню. — И рука не дрогнет? — горько усмехаешься. — Не дрогнет. Кто-то из нас должен уметь принимать решения. Вздыхаешь, несколько секунд возишься рядом, а затем, словно в момент решившись, кладешь голову мне на плечо. И я понимаю все без слов. Мы сидим молча, думая каждая о своем, но, наверное, всё-таки об одном и том же. О предначертанности судьбы и об удивительном чувстве свободы, которое рождается в тот момент, когда ты всё-таки принимаешь то, что тебе отмерено. И если мне придется остаться одной, чтобы сохранить себя настоящую, со всей моей обречённой любовью к тебе, я готова даже на это. доброе утро страна! а это вовсе не страшно — быть заложником самого себя. во всяком случае вектор и гнётся и пыль не забивается в углы дома который как известно построил джек. мое одиночество оказалось самой продуктивной дорогой к свободе.